Судорога

      Когда он приходит в себя, глаза уже жжёт. В горле — кусок наждачки. На щеках — две влажные прерывистые линии.       И рядом — кто-то.       Боков подрывается с места, отстраняется резко, взъерошивается весь. С плеча мигом слетает большая тёплая ладонь — рука этого кого-то.       — Тих-тих. Свои, — говорит кто-то низким голосом и повторяет, уже мягче: — свои.       Боков силится вспомнить: свои — это какие?       Своим его звали пацаны с соседнего двора, парни во взводе под Минском и участковые с Ростова, которые вечно бухали и матом ругались как сапожники. Своим его зовёт Маруся.       Звала.       А это…       — Жень…       В комнате темень. Ночь на дворе. Он — в одной майке и труселях. Вытирая глаза, сидит — вернее, полулежит. Ноги накрыты пуховым одеялом и всё равно холодные, замёрзшие.       А бельё постельное-то — не его.       — Женя.       Чужая рука возвращается к плечу, сжимает пальцами под майкой, массирует. Успокаивает. По крайней мере, пытается.       Боков молчит, замерев. Сердце больно рвёт ему грудак, кровью обливается — агонизирует.       — Всё нормально? — спрашивает кто-то из темноты чужой спальни тем же гипнотизирующим голосом.       Нормально — это как? Боков сам не знает. Он у других видел.       Нормально — это горячий обед из трёх блюд на столе, обёрнутом кружевной скатёркой. И руки женщины, которая обед этот готовила — тонкие, тёплые, окольцованные. И глаза её — открытые, блестящие, красивые. Живые.       Нормально — это ночью спать беспробудно. И водку пить только по праздникам. И детей воспитывать — родных, от той женщины, которая на работу провожает в восемь утра. Красивая, стройная, светящаяся. Живая.       Нормально — это из чужой судьбы.       Нормально — это у других. Ему, Бокову, оно больше не доступно.       Сердце продолжает надсадно колотиться под ключицами в рёберные дуги — как в наглухо запертую дверь. Боков ждёт, и ритм постепенно сменяется на более ровный. Но боль не уходит.       — Поговорим?       Боков носом набирает холодный воздух и прикрывает отяжелевшие веки. Молчит. Говорить он не может.       Кто-то убирает руку с его плеча. Сразу становится холодно и пусто. Боков терпит.       Скрипят пружины матраса.       — Я щас.       Кто-то, скинув с себя то же одеяло, которым накрыт Боков, встаёт с кровати и уходит из комнаты.       Боков щурится: чувствительные глаза режет полоска света, разлившаяся по полу от двери. Он слышит, как звякает стекло графина. Как вода льётся в стакан. Как выключается свет и кто-то снова входит в спальню, шаркая пятками.       Шо ты ходишь-то как дед? — вспоминает Боков собственный голос. — Подымай ноги, а то совсем…       Дальше он не помнит. Да и вспоминать нет времени — кто-то уже протягивает ему гранёный стакан. Боков жадно пьёт — опустошает в два глотка и трёт мокрые губы. А вода ледяная, с-сука. Аж зубы ломит.       — Спасибо.       Нахуй рот открыл? Лучше б продолжал молчать. Потому что кто-то принимает его слова всерьёз и возвращается к физической мантре — мнёт его плечи уже обеими руками.       Боков дёргается, но сказать ничего не может. Прикосновение не уходит — только слегка уменьшается давление, и к нему добавляется поглаживание.       — Всё хорошо, — говорит кто-то. — Слышишь?       Хорошо — это как?       Как у других ведь, да? У него не так.       У него наоборот всегда.       Щёки высыхают быстро, только тонкую кожу вокруг глаз теперь неприятно стягивает от трения и сухости. В голове просыпается привычный шум. Бардак. Кнопка, мигающая ослепительно-красным, тревожным.       Судорога. Она не даст больше уснуть.       — Всё хорошо, — уверяет Бокова кто-то, продолжая разминать напряжённые мышцы, соединяющие шею с головой.       Боков слышать даже не хочет. Хорошо — это не про него. И не про них. Уже давно.       Боков набирает в лёгкие побольше воздуха. Сжимает стакан. Открывает попривыкшие к темноте глаза — и долго рассматривает очертания мебели. Даже самые привычные предметы теперь кажутся ему уродливыми, инородными, чудовищными.       Было б тут зеркало, он бы побоялся в него взглянуть.       Боков делает движение. Смахивает с себя приятную заботу, оставляет гранёнку на тумбочке, выпутывается из одеяла.        Протяжно и жалобно воет матрас.       — Ты чего? — спрашивает кто-то взволнованно.       — Поехал я, — сухо отвечает Боков.       — Куда? Время-то…       — Самое то. В участке дела найдутся.       — С ума сошёл?       Только заметил? — хочется ответить Бокову, но он сдерживается. Вместо этого свешивает ноги с кровати, касается пальцами пола.       — Жень, давай мы просто…       — Не лезь, — отрезает Боков, злобно и устало.       Кто-то тут же замолкает.       Бокову страшно обернуться и всмотреться в его родное лицо, подсвеченное лунным серебром. Страшно увидеть чувство, которое даже по имени не назовёшь. У которого имени-то и нет совсем.       Бокову — и страшно! Так не бывает. Он своё в Москве отбоялся — вытаскивая из гаража еле живого мальчика со следами верёвки поперёк шеи.       Наощупь Боков находит свои носки под постелью, вслепую выворачивает и неуклюже натягивает их на онемевшие ступни.       Встаёт и думает: надо что-то сказать. Извиниться. Растолковать. Про ночные удушливые слёзы, вдребезги разбитые костяшки и кашель с кровью. Про растерзанные детские тела и вонючую топь болота в Подмосковье.       Про Марусин рак.       Надо рассказать — про всё.       Надо. Но как?       — Неправильно это, — наконец говорит Боков тихо.       Говорит, игнорируя тот факт, что неправильно — это его. Это про них. Уже давно.       Боков выслушивает долгое ответное молчание — колючее, едкое и ледяное, как вода в кухонном графине. Боков выпивает его до последней капли, морщится и уходит из спальни — искать впотьмах свою одежду.       Боков делает вид, что ему уже не страшно.