Начнётся и кончится зима

— Про нас с тобой можно было бы сочинить интересный миф. Или даже сказку. Кэл оторвался от созерцания потолка и повернул голову. Киаран лежал на боку, подложив под ухо локоть сложенной руки и закинув ногу, ещё влажную и жаркую от пота, на бёдра Кэла — не прижимался, давая им время остыть, а просто обозначал, что рядом. В полумраке его задумчивые чёрные глаза казались бездонными. — Да ну, — Кэл неопределённо хмыкнул, не зная, как реагировать на такое утверждение. — Нет, я серьёзно, — упрямо сказал Киаран и завозился: подтянул к себе ногу, приподнялся на локте. — Почти готовый сюжет получается. Жил однажды в Ирландии молодой вампир, и больше всего на свете он боялся привязаться к человеку. Жил себе и жил, но однажды прогневал какую-то… сверхъестественную сущность... — Я даже знаю, какую и чем, — пробормотал Кэл, но Киаран не дал сбить себя с мысли: — ...и она его прокляла. Сказала, мол, когда впервые увидишь охотника на нечисть — окажешься навеки с ним связан, отдашь ему своё сердце, на край света за ним пойдёшь, даже если будешь его ненавидеть. Даже после того, как он пообещает тебя убить. Кэл неожиданно сам для себя оказался почти заворожен переливами его задумчивого, чуть отрешённого голоса. Будто действительно слушал сказку, с трудом, как в детстве, удерживая нетерпеливое “а дальше, что дальше?” — И так и вышло… Увидел, оказался связан, пошёл следом, — Киаран говорил, будто не о себе, будто не о них. — А потом… — он сосредоточенно замолчал. — Ну, в мифах всегда есть какое-нибудь условие. Пусть эта сущность явится ему снова и скажет: у твоего охотника всё тело в татуировках, и в них — твоя свобода. Взгляд Киарана соскользнул вниз, с лица Кэла — на мудрёную вязь символов на его груди. Он поднял свободную руку, провёл тонкими пальцами по чужому мускулистому предплечью — прямо по чёрным языкам защитного узора. Кивнул сам себе и продолжил: — Скажет: обведи все его татуировки сто сотен раз, и твоё сердце снова будет принадлежать только тебе. — Почему сто сотен? — словно со стороны услышал Кэл собственный голос. Киаран пожал плечами, улыбнулся почти несмело: — Число красивое. А в легендах всегда стараются упомянуть какое-нибудь красивое число. — Ну-ка давай дальше. Мне интересно. Кэл не соврал. То, как рассуждал этот парень, как легко и непринуждённо он придумывал на основании их истории — пусть и действительно, прямо скажем, небанальной — какой-то откровенно волшебный миф, его интриговало. Вызывало неослабевающее, привычное уже любопытство — как ты думаешь? О чём? С какого угла смотришь на мир, на жизнь, на нас? — Дальше… Вампир обрадуется, что у него есть шанс освободиться, и примется выполнять это условие. Вот только, чтобы увидеть все татуировки, охотника надо раздеть, — кончики пальцев Киарана невесомо прошлись по его плечу, поднялись к ключице. — А чтобы к ним прикасаться… Нужна близость. Нужно отмывать с плеч охотника кровь, перевязывать его раны, заслужить его доверие, чтобы он повернулся спиной. А сто сотен раз это всё-таки очень много, и времени на это тоже нужно много. И за это время… у вампира и охотника на нечисть налаживается эмоциональная связь. Они начинают… понимать друг друга. Защищать друг друга. Проводят вместе время, проводят ночи. — И чем всё закончится? — Кэл перекатился на бок, мимоходом отмечая, что расслабленные мышцы уже слушаются, а тело почти не горит. Киаран снова притих, задумавшись. Взгляд его был направлен куда-то поверх плеча Кэла, как будто в бесконечно далёкую, ему одному известную точку во времени и пространстве. — Вампир решит, что не хочет быть свободным, — наконец сказал он. На лице его без труда читались нежность и тихая печаль. — Хочет вечно принадлежать охотнику. Перестанет считать, сколько раз он гладил его татуировки. — И случайно выполнит условие, да? — до Кэла вдруг дошло, чем может кончиться такая легенда. — Спустя дофига времени вдруг обнаружит, что он свободен и может уйти? Киаран медленно моргнул. Перевёл взгляд обратно на лицо Кэла. Чёрные бездонные глаза в обрамлении чёрных же ресниц — не колодцы даже, а полные внутренней жизни озёра. Кэл сам не мог поверить, что когда-то считал их невыразительными. — Да, — кивнул Киаран. — Видимо, обнаружит. — И не уйдёт, — утвердительно закончил Кэл. Конечно, он не сомневался в ответе — всё-таки это была их история, так или иначе. И всё же выдохнул, еле заметно для самого себя, услышав уверенное: — Ни за что на свете. Даже если по условию будет должен уйти… найдёт способ остаться. — Оно и неудивительно. Сто сотен раз, говоришь?.. То есть десять тысяч. Если каждую ночь, то десять тысяч ночей, это примерно, — Кэл наскоро прикинул в уме, — тридцать лет, что ли? — Меньше. Где-то двадцать семь. — Да плевать. Если я тебя столько лет буду каждую ночь… — Киаран вспыхнул смущением, вжался лицом в плечо Кэла, и тот милосердно заменил подходящий глагол широченной ухмылкой, — то куда ты от меня денешься-то? — Я не думаю, — несмотря на то, что голос Киарана был приглушён, в нём отчётливо звучала насмешка, — что тридцать лет спустя ты по-прежнему сможешь… каждую ночь. — Ах ты!.. — Кэл раскатисто захохотал, обхватил свободной рукой чужие узкие плечи, тоже подрагивающие от беззвучного смеха. — Сомневаешься во мне? Киаран отнял лицо от его ключиц, лёг обратно на бок, с лёгкой гримасой тряхнув затёкшим локтем, и только тогда ответил, глядя снизу вверх: — Ты всё-таки человек. И тебе будет под шестьдесят. — Поживём — увидим, — философски пожал плечами Кэл и лёг тоже. Не потому что устали локти — удерживать на них свой вес он мог часами, что регулярно и проделывал — просто говорить удобнее, когда ваши лица на одном уровне. — Ты лучше за себя беспокойся, — посоветовал он. — Тридцать лет моего темперамента кого угодно доведут. Кэл нисколько не преувеличивал. Мало кто, вне зависимости от пола, мог составить достойную пару его силе и выносливости, выдержать его неуёмную энергичность — может быть, и вовсе никто... Кроме, видимо, того, кого всё это только наполняло энергией. — Я-то не человек, — в резонанс с его мыслями напомнил Киаран. — И завишу только от тебя. Хоть тридцать лет, хоть пятьдесят — если ты захочешь, чтобы я выдержал, я выдержу. Кэлу понравилось это обещание — но не понравилась формулировка. Не понравилось словечко “выдержу”, подозрительно похожее на “вытерплю”. Он нахмурился, требовательно ухватился за чужое предплечье. “Ты-то сам этого захочешь?” Киаран только улыбнулся в ответ, и этого Кэлу было достаточно. Тридцать лет, пятьдесят лет… О, кстати. — Кстати, об этом, — он задумчиво свёл брови. — Скажи-ка, Киаран, а ты вообще стареешь? Тот немного подумал, отстранённо обводя пальцем символы под ключицей Кэла, и наконец признался: — Я не знаю. Наверное, те люди, которые меня изучали… Ваш научный блок… Они должны знать. — Ну а ты сам как думаешь? — Моя мама… — Киаран осёкся, но не так, словно не хотел говорить. Казалось, он просто сам не знал, что скажет. — По-моему, она выглядела младше своего возраста. Но ненамного. Как будто… просто была менее уставшей, чем её ровесницы. Об этом сложно судить задним числом, а я тогда был подростком, так что не могу сказать наверняка. Его красивый голос звучал ровно и задумчиво. Но Кэлу не нужна была слышимая горечь — он и так знал, что вспоминать о матери Киарану тяжело. Он поднял руку, положил её на чужое покатое плечо, чуть сжал — передача энергии, да, как они привыкли, но и просто бессловесная поддержка. Интересно всё-таки смотрелась кисть Кэла, смуглая и широкая, с крепкими огрубевшими пальцами и отчётливыми мелкими шрамами (“признаки активной эксплуатации”, как обзывал их языкастый Киаран), поверх этой белой, идеально гладкой кожи. Тот случай, когда яркость контраста удивительным образом не кажется комичной. — По идее, я должен стареть. Я же не бессмертный, и не настолько сильно от вас отличаюсь. Но мой организм… он очень сильно зависит от тебя, — Киаран серьёзно посмотрел на Кэла. — Ну, ты знаешь. Я не уверен… Но думаю, если ты захочешь, чтобы я остался таким навсегда — я останусь. Ты поэтому спрашиваешь? Какой интересный вопрос. Кэлу он очень не понравился. Особенно заложенное в него предположение. — Это что же у нас тогда получится. Будет мне сорок пять. Выглядеть я от нашей весёлой жизни и вовсе буду на полтинник — вон, и так поседел уже, — Кэл демонстративно взъерошил себе волосы, — а рядом со мной ты — как сейчас, двадцатилетний. Что мне будут говорить? “Какой милый у вас мальчик, жалко, что совсем на вас не похож. Наверное, в маму пошёл”? — Кэл. Всего три звука — а какая экспрессия. С этой выразительной интонацией Киаран раньше произносил своё “мистер Махелона”, словно и без того не читались на его лице упрёк и сарказм. Но теперь, к счастью, неуместное мистер покинуло его лексикон вовсе, а фамилия Кэла вспоминалась крайне редко — обычно в ссорах. О, для рассерженного Киарана он неизменно был Кэйлуа Махелона, с никогда не произносимым, но отчётливым твою мать в конце. В такие моменты он становился чем-то похож на Джемму. Но им обоим, конечно, лучше было этого не знать. — Ну что “Кэл”? С какой стати мне этого хотеть? Я просто так спросил. Не потому что надеюсь к сорока годам заработать репутацию педофила. — Кэл! — Киаран явно хотел и это бросить с упрёком, но не удержался — фыркнул и тихо, будто неверяще, засмеялся, прикрыв глаза почти демонстративно — мол, век бы тебя не видеть. Может, у охотника из легенды тоже есть своё условие. Заставь вампира рассмеяться, те же самые сто сотен раз — и связь никогда не порвётся, и он останется по доброй воле, даже когда его собственный отсчёт дойдёт-таки до десяти тысяч. На такое условие Кэл был согласен. Это у него получалось на ура.