Я всегда получаю то, что хочу

      Она сняла комнату в «Клинок и Звёзды», где не было зала внизу с привычными посетителями, которые пришли за кружкой эля и шумным весельем. Это была гостиница, куда путешественники действительно приходили отдохнуть. Комната была просторной, дорогой. Еду приносили по заказу прямо сюда. Здесь не экономили ни на качестве мебели, ни на тишине. Стены были обшиты тёмными панелями из полированного дуба, на полу лежал плотный ковёр, приглушающий шаги. Кровать широкая, с высоким изголовьем, накрытая тяжёлым покрывалом цвета тёмного вина.       На столе горели свечи в бронзовом подсвечнике.       Окно выходило на улицу и было открыто ровно настолько, чтобы впустить прохладный вечерний воздух и запах сырости.       Сумерки только опускались на город. Крыши Верхнего Города темнели и последние золотисто-оранжевые полосы света задерживались на башнях и карнизах. Где-то далеко, со стороны реки Чионтар, подступал туман, протягивая к городу свои прозрачные пальцы, как у мертвеца.       Но Врата Балдура никогда не спали. По узким улочкам патрулировали солдаты Пламенного Кулака. В порту трудилась вторая смена грузчиков. А жители Нижнего Города стекались в таверны, где гремели кружки, песни и громкие хмельные разговоры.       Адрия сидела в полной тишине за столом, положив локти на дерево, и смотрела на кулон. Серебряный лист, фальшивка, замаскированная магией иллюзии, чтобы покупатель принял это за драгоценность.       «И он такой же, как ты».       «Нет, он такой же, как ты, Астарион, и твои чувства, о которых ты говорил» — думала Адрия, сжимая губы. Красивый, отполированный до блеска. Фальшивый. Пустота в красивой оправе.       Она сжала пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, оставляя глубокие отметки в форме полумесяца.       Её гордость дала трещину, когда она вернулась к проклятому фонтану. Когда огляделась по сторонам, прошептала заклинение и позволила воде расступиться. Серебряный лист на цепочке медленно поднялся из глубины, хотя должен был оставаться на дне, как и то, что её вообще что-то связывало с Астарионом.       Она не собиралась его доставать. Не собиралась! Но кулон в тот момент мягко коснулся её ладони, вода стекала по пальцам и тогда она разозлилась. Даже не на Астариона, а на себя. Пять лет она потратила на то, чтобы забыть, и всё, что потребовалось, чтобы всё испортить — это одна дешёвая подвеска. Разозлилась на то, что в груди появилось тянущее, противное чувство тоски. И сожаление, что всё могло бы быть иначе.       Свеча догорала в подсвечнике, воск стекал плавно и медленно. Солнце за окном пропало и туман сгущался. Он полз между домами, заполняя переулки, скользя по камню, подкрадываясь к Верхнему Городу.       Адрия прикрыла глаза и протянула руку над кулоном. Сосредоточилась. Заклинание фокуса самое простое, не требующее каких-либо усилий. Плетение отозвалось и серебряный лист стал чище, безупречным. Почти настоящим.       Как и все его слова.       Астарион никогда ничего ей не дарил. Ни кольца, ни книги, ни даже дурацкой безделушки, купленной в порыве настроения. Ни единого жеста, который не был бы инструментом. Всё было манипуляцией. «И вот теперь, единственный твой подарок, и даже он — фальшивка» — подумала Адрия, невесело усмехнувшись.       Очень в его стиле.       И она, как идиотка, сидит в комнате и возвращает этому «подарку» блеск.       Зачем?       Адрия взяла цепочку в руку и поднесла кулон поближе к свечке. Свет касался грани, играя на фальшивом серебре. Она ненавидела Астариона. Но себя ненавидела ещё больше. За то, что всё ещё помнит, как он смотрел на неё раньше. До Вознесения. До власти. Когда в его голосе иногда проскальзывало нечто человеческое. И самое отвратительное было то, что она всё равно способна скучать по нему. Особенно, когда просыпалась после кошмаров. Потому что всё ещё помнила ощущение его руки на плече. Холодной, мягко поглаживающей её плечо. Он не спрашивал, что ей снилось, не произносил банальных слов. Просто был рядом, как будто был… настоящим. Без маски, спектакля, соблазнительных фраз. И эта память жгла сильнее, чем раскалённая кочерга во сне, когда разум решал воспроизвести пережитые пытки. «Хотя бы это ты делал по-настоящему?» — подумала она, вспоминая, как он копировал её жест. Сначала плавное, нежное движение по запястью, поднимаясь к ладони, затем вырисовывание круга и выше, переплетая пальцы. Сначала аккуратно, затем сильнее. Молчаливое: я рядом.       Адрия сжала пальцы в кулак, словно могла таким образом снова почувствовать его руку. Но было только фантомное, ускользающее с каждым месяцем, воспоминание.       И снова злость за эту сентиментальность подкралось к ней из глубины. На себя, на него, на всё.       — Будешь мне напоминать, что я тоже могу быть дурой, — сказала она, убирая кулон в сумку.       Она убеждала себя, что оставляет его как горький урок, как шрам, который не даст ей снова оступиться. Удобная ложь, которой она кормила свою гордость. Ей нужно было чувствовать тяжесть этого серебряного листа, добровольно носить этот яд, лишь бы не признавать очевидного — пока кулон был с ней, Астарион — тот, прежний, чья рука когда-то спасала её от кошмаров — не исчез из памяти окончательно. Она выбрала хранить его ненависть, лишь бы не оставаться в пустоте, где от него не осталось бы вообще ничего. Иллюзионистка, способная обмануть половину города, обманывала себя.