Сладкий яд

Саша снимает с себя защиту, швыряет ее на мат с такой ненавистью, что ближайшие к нему парни вздрагивают, пятясь назад. Адреналин подскочил, лицо горит, три ведра пота катятся по вискам вперемешку с ненавистью. Он никогда не проигрывал. — Кто? — выдыхает он, но в тишине зала единоборств это слышат все. Саша видит, как его противник снимает с себя защиту, кладет ее небрежно на столик, а затем из-под замотанного лица появляется копна светлых, непослушных волос. Они рассыпаются по плечам, влажные от пота, и в тусклом свете спортзала кажутся почти белыми. Он моргает. Раз. Два. Вокруг тихо. Только его собственное дыхание рвет легкие, и где-то на периферии капает вода из крана в раздевалке. Парни, с которыми он тренируется годами, с которыми грыз нары и бетон, молча расступаются, освобождая пространство между ним и ей. Девушка. Она даже не смотрит на него. Стягивает перчатки зубами, сплевывает их в ту же сумку, поправляет белую майку, которая насквозь мокрая и липнет к телу. Не к телу фотомодели — к телу бойца. Сухие мышцы, острые ключицы, ссадина на скуле. Она двигается так, будто его здесь нет. Будто только что не положила его на лопатки чисто, технично, даже не запыхавшись. — Эй. — Голос Саши срывается на хрип. Она поднимает голову. И вот тут внутри у него что-то останавливается. Не потому что красивая — хотя да, красивая, черт, до одурения. А потому что взгляд. Спокойный, холодный, абсолютно пустой. Как будто она смотрит сквозь него. Как будто она уже видела его смерть и ей плевать. — Я спросил: кто ты? Она вытирает лицо полотенцем, не спеша, смакуя каждую секунду его унижения. — А тебе зачем? — Голос низкий, чуть с хрипотцой. — Хочешь взять реванш? Или просто имя спросить, чтобы потом друзьям рассказать, как тебя положила какая-то девка? Кто-то из его команды не сдерживает смешка. Саша сжимает кулаки. Костяшки хрустят. — Имя, — цедит он. Она делает шаг к нему. Всего один. Но воздух в зале будто густеет. Саша чувствует странный холодок, хотя только что горел от нагрузки. Мурашки бегут по позвоночнику, и это не от страха — от чего-то другого. Первобытного. Опасного. — Лиза Вершинина, — говорит она тихо, так, чтобы слышал только он. — А ты, я так понимаю, Костенко? Он не спрашивает, откуда она знает фамилию. Мало ли, может, от администратора на ресепшене услышала. Сейчас это неважно. Важно то, что в ее глазах мелькает что-то, слишком похожее на ненависть. Личную. Древнюю. К нему. Не к его технике, не к его гонору — к нему. — Твой отец тебе много о моем рассказывал? — продолжает она, и в голосе проскальзывает сталь. — Или предпочел забыть, как ему жизнь сломали? Саша не понимает. Вообще ничего не понимает. Но тело реагирует быстрее головы — он делает шаг навстречу, сокращая расстояние до опасного. — Ну-ка повтори. — В другой раз, — улыбается она. —Ты пока отдышись. Лиза разворачивается и идет к выходу, даже не обернувшись. Ее тень в проеме двери на миг кажется длиннее, чем должна быть. Или Саше просто кажется от перенапряжения. В зале тишина висит бетонной плитой. — Ты знаешь ее? — шепчет кто-то из своих. Саша молчит. Он смотрит на дверь, за которой она скрылась, и впервые в жизни не знает, что ответить. Ему хочется догнать ее. Ударить. Прижать к стене. Спросить, какого черта. Или просто смотреть, как она дышит. Он зол. Он унижен. Он заинтригован. И он еще не знает, что от этого взгляда, от этой встречи у него не будет спокойствия всю оставшуюся жизнь. Лиза выходит из раздевалки, сжимая в руках сумку для тренировок по вольной борьбе. Адреналин все еще стучит в висках глухими молоточками, ноги тяжелые, будто к каждой щиколотке привязали по гире, мышцы тянуще ноют после нагрузки. Но она заставляет себя идти ровно, не сбавляя шага, — до ресепшена, чтобы оплатить тренировку. В зале гул. Мужики перешептываются, косятся. Она чувствует эти взгляды кожей, но привыкла. Всегда так. Сначала смотрят как на бабу, потом как на диковинку, потом как на угрозу. Сегодняшний спарринг добавил новую категорию: как на ту, кто уложил Костенко-младшего. Сжав зубы, она прокручивает в голове этого типа. Саша. Именно это имя она услышала перед боем, когда знакомый помогал застегивать защиту, нервно дергая лямки и косясь через плечо. «Будь осторожна, он… сильно бьет», — сказал он тогда, и в голосе сквозило что-то между уважением и страхом. Лиза усмехается своим мыслям, подходя к стойке. Вспоминает, как положила этого «силача» на лопатки — чисто, технично, даже не заполучив отдышки после спарринга. Парень здоровый, мощный, с хорошей базой, но зашоренный. Думает, что сила решает всё. А она решает головой. Всегда. Но есть в его глазах что-то другое. Она поймала этот взгляд, когда он смотрел, как она разматывает лицо. Дикая, необузданная энергия. Будто он привык контролировать всё и всех. Будто мир вращается вокруг него, и он просто позволяет этому происходить. Такие взгляды она видела раньше. У людей, которые никогда не знали слова «нет». У тех, кто привык брать. — Девушка, оплата прошла. — Парень на ресепшене склоняет голову с благосклонностью официанта в дорогом ресторане, протягивая карту. Лизе хочется фыркнуть, но она сдерживается. Она быстро хватает карту, зажимая её между пальцами, закидывает сумку на плечо и уверенным шагом идет к выходу. В голове уже планы на вечер: душ, поесть, разобрать записи по новому делу. Работа не ждет. Она доходит до лестницы — пролет пустой, только тусклый свет, гул ламп и запах сырости от старых стен. Шаг, второй, третий. И вдруг — рывок. Чья-то сильная рука хватает её за запястье, дергает, разворачивает, и прежде чем Лиза успевает сгруппироваться, её с силой прижимают к стене. Сумка падает на пол с глухим стуком. Лопатки встречаются с холодной штукатуркой, из груди вышибает воздух. Горячее дыхание опаляет лицо. — К папочке собралась, принцесса? — голос низкий, с хрипотцой, и в нем нет вопроса. Есть утверждение. И есть что-то еще, от чего по позвоночнику бегут мурашки, не имеющие ничего общего со страхом. Саша нависает сверху. Близко. Слишком близко. Его ладонь стальным браслетом сжимает её запястье, припечатывая к стене. Вторую руку он упер в стену возле её головы, отрезая пути к отступлению. Тело перегораживает выход, дыхание сбитое, зрачки расширены так, что радужки почти не видно — только чернота. Лиза молчит. Смотрит в упор. Не дергается, не пытается вырваться — оценивает. Дистанцию, вес, центр тяжести. Он стоит устойчиво, но слишком близко, слишком эмоционально заведен — это минус. — А че молчишь? Язык в спарринге оставила? — он усмехается, и эта усмешка бесит до скрежета зубов. — Или, может, мне заново его развязать? — Слышь, Костенко, — Лиза наконец подает голос, и в нем — лед. — Ты меня сейчас лапаешь или пытаешься на свидание пригласить? Если второе — так у тебя херовая тактика. Обычно цветы дарят, а не к стене прижимают. Саша на секунду зависает, явно не ожидая такого расклада. А она продолжает, не давая ему опомниться: — Или ты просто возбудился от того, что тебя девка уделала? Так это, знаешь, к психологу, а не ко мне. — Охренела? — его голос становится тише, опаснее. Пальцы на запястье сжимаются сильнее — до боли, до хруста. — А что? — Лиза даже бровью не ведет, хотя внутри все кричит от боли. — Я просто варианты предлагаю. Потому что если ты решил меня убить — как-то медленно ты начинаешь. Если трахнуть — так уж определись, а то мнется, как девственница на выпускном. Воздух между ними накаляется до предела. Саша смотрит на неё так, будто прикидывает, с какого места начать ее разбирать на запчасти. Но в глазах — не только злость. Там еще кое-что. То, от чего у Лизы внутри все переворачивается, хотя она никогда себе в этом не признается. — Ты, — говорит он раздельно, — вообще представляешь, с кем разговариваешь? — А ты представляешь, кого к стене прижал? — парирует она мгновенно. — Я тебе не сопливая подружка, которой можно на ухо подышать и она растает. Я тебя, между прочим, всего полчаса назад на лопатки положила. Так что, может, опустим угрозы и перейдем к делу? Саша кривит губы — то ли усмешка, то ли оскал. Его рука, та, что держала её запястье, резко перемещается. И вот уже его пальцы смыкаются на её горле. Не сильно. Чуть-чуть. Контролируемо. Но достаточно, чтобы Лиза почувствовала — эта рука знает, как душить. Эта рука убивала. Или была рядом, когда убивали. Он наклоняется к самому уху, и его шепот — горячий, липкий, опасный — проникает под кожу: — Трахнуть бы тебя, чтобы дурь эту всю из тебя выбить. Внутри у Лизы все обрывается. И одновременно — загорается. Таким пламенем, что хоть сама туши. Это не страх. Это ярость. Это возбуждение. Это дикая, звериная реакция тела на опасность и на него — конкретно на этого мужика, который сейчас переходит все границы. Она не отводит взгляд. Смотрит в его глаза в упор, чувствуя, как его пальцы давят на горло, как перекрывают кислород, как сердце начинает колотиться где-то в висках. И тогда Лиза делает то, чего он точно не ожидает. Она подается вперед. Несмотря на хватку. Приближает свое лицо к его так, что между их губами остается сантиметр. И выдыхает — медленно, с рычащими нотками, от которых у самого Саши, кажется, дергается кадык: — Рискни. Только потом не плачь, когда поймешь, что это ты из-под меня встать не сможешь. Саша замирает. На секунду в его глазах — полный ноль. Потом — вспышка. Ярость? Удивление? Или тот самый голод, который она сама в себе чувствует? — Ты... — начинает он, но Лиза перебивает: — Я предупредила. А теперь убери руку, пока я тебе не показала, как твои яйца с моим коленом знакомятся. Она говорит это ровно, спокойно, будто обсуждает погоду. И смотрит так, что любому нормальному мужику должно стать не по себе. Саша — ненормальный. Он смотрит на неё еще долгую секунду, и в этой секунде — всё. Его пальцы чуть ослабляют хватку, но не убираются совсем. Большим пальцем он проводит по её шее — едва заметно, почти невесомо — и этот жест интимнее любого поцелуя. — Ты интересная, — говорит он наконец. — Я таких не встречал. — Я вообще редкая, — огрызается Лиза, хотя от его прикосновения по позвоночнику бегут мурашки, предательские, горячие. — А теперь реально — убери лапы. Мне ещё жить долго и счастливо, а рядом с тобой, чую, долго не живут. Саша усмехается — теперь уже по-настоящему, без злости, но с чем-то таким, отчего у Лизы внутри все переворачивается второй раз за минуту. — А ты не рядом, — говорит он, убирая руку с её горла и делая шаг назад. — Ты внутри. Я теперь тебя везде чую, принцесса. Лиза хватает сумку с пола, поправляет майку и смотрит на него с вызовом: — Нюхай дальше. Может, по запаху найдешь, где у меня кнопка «жалость к таким, как ты». Спойлер: её нет. Она разворачивается и идет вниз по лестнице. Шаг, второй, третий. Спиной чувствует его взгляд — жгучий, тяжелый, прожигающий насквозь. — Эй, принцесса! — оклик доносится уже сзади. Лиза не оборачивается, но шаг замедляет. — В следующий раз просто скажи «да», без всех этих игр! Она останавливается. Медленно поворачивает голову через плечо. Улыбается — той улыбкой, от которой у мужиков обычно поджимаются яйца. — В следующий раз, Костенко, я тебе задницу надеру. В прямом смысле. Если, конечно, до этого ты меня не задушишь от переизбытка чувств. И уходит. В ушах стучит кровь, запястье горит, на шее до сих пор чувствуется тепло его пальцев. А внутри — этот гадский, липкий, сладкий страх пополам с возбуждением, который она не заказывала и который теперь её не отпустит. Лиза выходит на улицу. Ночной воздух бьет в лицо, но не остужает. Она усмехается в темноту: — Ну что, Зона, допрыгалась. И где-то глубоко внутри — там, где живут способности, которые она не просила — довольно урчит в ответ.