Вкус бесконечности.

Он листал свиток, делая вид, что не замечает, как над ним нависает белобрысое солнце. Бесполезно. Сатору всё равно подсаживается ближе, дышит в висок, трогает плечо, якобы случайно, будто бы просто поправляет складку на одежде. — Ты сегодня такой занятой — мурлыкает он, заглядывая в свиток через плечо Сукуны. — Прямо глаз не оторвать. Сукуна пропускает мимо ушей. Привык. Сейчас поноет и уползет. Не уползает. Лезет пальцами в волосы, накручивает прядь, отпускает. Снова лезет. Дышит. Щекочет тактильностью. — Рёме-е-ен, — тянет он, как нашкодивший кот, который знает, что ему ничего не будет. — Давай поболтаем! Сукуна даже не поворачивает головы. — Нет. — Ну по-о-ож-а-а-алуйста, — Сатору кладет подбородок ему на плечо, и Сукуна чувствует, как он улыбается. — Посмотри на меня. — Я и так тебя вижу. — Ты видишь мою макушку. Я хочу, чтобы ты посмотрел. Рёмен вздыхает. Откладывает свиток. Медленно поворачивается. Сатору сидит рядом, колено касается его бедра, глаза скрыты за черной тканью, и это бесит. Всегда раздражало. Он прячет самое красивое, что в нем есть, за какой-то тряпкой, а Сукуне приходится гадать — грустит он сейчас или смеется? Злится или любит? — Ненавижу эту повязку, — говорит Король Проклятий. — Знаю, — белобрысый шаман довольно щурится, что передавалось через его голос. — Поэтому и ношу, чтобы тебя побесить. Разрез. Ткань сползает и через секунду на виске появляется царапина, а затем и кровь, задел кожу, а могло быть и хуже. Белые волосы падают на лоб, путаются в ресницах и он смеется — тихо, довольно, как будто только этого и ждал. А Сукуна смотрит, изучает. Вблизи его глаза — это что-то невозможное. Радужка не просто драгоценный камень, а как живой — рисунок расходится тонкими лучами от зрачка, как трещинки на старом фарфоре, как карта безграничного голубого неба, если смотреть слишком близко. На влажной поверхности роговицы дрожит блик, в зрачке отражается он сам. Годжо молчит. Тоже смотрит. Ждет. — Красивые, — говорит Ремен хрипло, сам не ожидая такого открытого признания от себя. — Только сейчас заметил? — Сатору улыбается и глаза улыбаются тоже — лучики радужки собираются в складочки, зрачок чуть расширяется, впуская отрожение двуликого глубже. Сукуна проводит пальцем по его скуле, поднимается выше, касается века. Тонкая кожа дрожит под подушечкой, шаман современности не закрывает один глаз — смотрит. — А если я заберу один? — спрашивает Король в пол голоса, без игривости. — Один? — Сатору моргает и пушистые ресницы щекочут чужой палец. — А почему сразу не два? Он смеется, а Сукуна — нет. Годжо замирает. Вглядывается в его лицо. Понимает, что это не шутка и улыбается. — Ну так забери, — говорит он просто. — Я не против. Сукуна всегда знал о безрассудности этого глупца, но чтобы настолько. — Больно будет, — предупреждает он, пуская смешок. — А ты сделай быстро — Сатору подается ближе, сам подставляя лицо. — И поцелуй потом. Договорились? Пальцы Сукуны ложатся на склеру, надавливают. Она упругая, горячая, под ней бьется пульс или кажется? Конъюнктива наливается кровью, красная сетка проступает на белке, но Сатору не дергается. Смотрит. Зрачок расширен до предела, слезы текут по щекам. От страха? Предвкушения? Какая разница. Он сам отдался. Он впустил Рёмена так глубоко, как только можно. Рывок. Сатору выдыхает — шумно, со свистом, но молчит. Только пальцы впиваются в плечо Сукуны, до синевы, до завтрашних синяков. Глазные мышцы сокращаются, пытаются спрятать то, чего уже нет, — рефлекс, бесполезный, глупый, такой же, как он сам. Сукуны держит между указательным и большим пальцем, только что приобретенный глаз, теплое, мокрое, живое, а самое главное самое дорогое, что имело белобрысое чудо. Сатору смотрит на него одним правым глазом, а в пустой глазнице уже собирается кровь, стекает по виску, капает на одежду, но он улыбается, не корчится от боли, не кричит, не пытается даже обратную технику использовать. — Ну? — выдыхает он. — Чего ждешь? Остынет. Сукуна подносит глаз к губам смотря на Сатору. Тот смотрит в ответ в ожиданий. Вот же мазохист чертов, но и эта черта в нем привлекала. Склера хрустит на зубах — плотная, упругая, с непривычным сопротивлением. Стекловидное тело тает во рту холодом, почти безвкусное, скользкое, как лед, который не греет. Хрусталик — маленький упругий шарик — лопается на языке, и это странно, это ни на что не похоже. А потом — кровь. Горячая, соленая, металлическая, его кровь, его жизнь, его душа, смешанная со слезами. Сукуна глотает. Сатору выдыхает — облегченно. — Ну как? — шепчет он, касаясь пальцами пустой глазницы, закрытые веками. — Вкусно? Сукуна смотрит на него. На единственный сапфирового цвета глаз, в котором все еще отражается он сам. На кровь, заливающую половину лица. На улыбку, от которой внутри все переворачивается. — Почему? — проявляет любопытство Рёмен. — Потому что.. — Сатору улыбается шире. — Только я один могу выдержить твои капризы. Сукуна тянет его на себя. Целует. Вкус крови смешивается во рту, тот отвечает жадно, требовательно, как будто это не Сукуна только что откусил кусок от него, а наоборот Годжо. — Надо было забрать твой болтливый язык, а не глаз. — шепчет Король в его губы. — Потому что, ты никогда не думаешь, о чем говоришь. — За меня не решай, я всегда знаю, о чем говорю. — выдыхает в ответ, смеется. Сквозь боль, сквозь кровь, сквозь пустую глазницу. — Я просто хочу быть твоим. Полностью. До последней клетки. Если для этого надо пожертвовать глазом — я жертвую. У меня есть второй, — он подмигнул оставшимся глазом, пытаясь разрядить внезапно ставшую слишком плотной атмосферу. — А если серьёзно... я тебе доверяю. Знаешь, как это бывает, когда любишь настолько, что готов отдать всё? Вот я готов. Сукуна молчал, а потом наклонился и губами коснулся закрытых век нетронутой глазницы, будто грозился съесть, надавив зубами, но не кусая. — Ты безумец — прошептал Рёмен. — Твой безумец. — говорит Сатору, отсмеявшись. Сукуна прижимает его к себе — всего, теплого, живого, безумного, своего идиота. Чувствует, как бьется его сердце. Как пульсирует пустая глазница у плеча, восстанавливаясь. Как пальцы гладят затылок — успокаивающе, нежно, как будто это Сукуне сейчас нужна поддержка. — Ты невыносим. — фыркает он в макушку. — Когда-нибудь, я убью тебя понастоящему. — И ты меня таким полюбил. — довольно улыбается Сатору и пустая глазница потихоньку затягивается, возвращая форму, но не цвет. Один глаз теперб был на тон темнее, возможно теперь навсегда. — Но если убьешь, тебе будет скучно. — Знаю, — Сукуна поцеловал его в макушку. — И это моя самая большая проблема. — Я Твоё счастье? — Ты Моё проклятие. — Одно и то же, — Годжо прижимаясь ближе ответил наслажлаясь искренностью своего возлюбленного. — Я смог тебе показать — любовь? — «Любовь» слишком громко сказано, но ты дал узнать, каков на вкус бесконечность. — Понравилось? — На любителя, больше не хочу.