Ещё один грех

Это вышло случайно. Случайность человеческого появления на свет — всегда чудо, но здесь, пожалуй, это были происки дьявола. Или наказание Господне за неосмотрительность, за греховную связь — как знать. Разве не известно тебе, Жан, что соитие нужно лишь для рождения детей, никак не для удовольствия? Разве забыл ты, что зачатие должно происходить в браке? Разве не принял ты обет безбрачия ещё в тот момент, когда стал диаконом?.. Но путь этот был гнилью, грязью, болотной топью с самого начала — и вот куда он привёл. Две неслучившиеся течки — вполне ясное свидетельство того, что маршал Каучон, как ни клялся, что успеет вытащить, всё же не успел. Хотя Жан помнит, как он излился на живот, как, пока они лежали (Жан, уткнувшись носом Петеру в шею, жадно вдыхал запах, и Петер, кажется, вдыхал тоже, но зарывшись лицом в растрепавшиеся волосы), лужица подсохла, пришлось потом оттирать, но противно не было, вовсе нет… Что ж, может, несколько капель всё же успели попасть внутрь? И случилось то, что не должно было. Жан, выдохнув, читает молитву — не прося помощи, лишь успокаивая разум и дух. Хорошо, что у него есть знакомая травница, которая не будет задавать лишних вопросов. Хорошо, что, если вопросы всё же последуют, можно будет сослаться на тайну исповеди. Столько грехов на его душе, так плотна паутина сплетённой лжи — едва ли ещё один грех и ещё одна ложь станут последней каплей.

***

Травы Жан пьёт трижды в день, и со второго дня начинает тянуть живот, не мучительно, но неприятно, появляются кровянистые выделения, и Жан только надеется, что всё не случится прямо на службе. Ну что же, всё случается поздно вечером, во время молитвы: несколько осторожных капель скользят по ногам. Жан, замерев на полуслове, судорожно поддёргивает камизу, чтобы не запятнать подол, а затем, подумав, вовсе снимает её, оставаясь голым. На пол капает кровь. Травы можно больше не пить, но отвар заварен — что же, пропадать ему? И Жан пьёт; и не молится — просто думает: вот бы отвар ускорил выход плода, ещё ведь мессу служить; и ночь не спать — ладно, но вдруг до утра затянется? Но всё происходит быстро: живот тянет сильнее, словно кто-то медленно сжимает его в кулаке, кровь капает чаще, и то, что в конце концов выходит вместе с кровью, едва ли похоже на человека, но Жан знает — это семя, которое пустило корни и должно было вырасти в человека. Вырывать его, конечно, страшный грех, может даже страшнее убийства. …Страшнее ли, чем посвящать жизнь Господу, зная, что предназначение твоё иное, что уготована тебе была иная дорога? Но неужели благодать, которую Жан ощущает всем сердцем, всем собой, — обман? Неужели никогда не касалась его Божественная любовь? Сейчас, впрочем, Жан ощущает только боль в опустевшем животе, и озноб, и желание сжаться в комок и оплакать нерождённого ребёнка — или, может быть, себя, которому пришлось через всё это пройти? Что же, он позволяет себе несколько минут тихих рыданий, а затем подмывается, стирает кровь с пола и, кое-как устроившись на кровати (кто бы знал, что найти удобную позу будет непросто!), закутывается в одеяло и проваливается в неглубокий, тревожный сон. Зато он не родит, и правда не вскроется, и его не возьмут под стражу, и… …Кто бы знал, что после этого каждая течка будет сопровождаться тянущей болью, а лекарство, приглушающее её проявления, начнёт вызывать тошноту — может быть, потому, что смутно напоминает травы, которыми Жан избавлялся от плода. Но это — наказание за грех, это всё — наказание за грех, и Жан, сглатывая вязкую слюну, сдерживая желание прямо во время службы прижать к ноющему животу ладонь, думает: я вынесу всё с честью, если такова Твоя воля. Я вынесу всё с честью, если это позволит мне и дальше Тебе служить.