дверь скрипит по-прежнему.

      Майский вечер медленно подкрался к частному сектору, окрашивая небо в невероятные оттенки. За окном мнимый художник рисовал свою самую яркую картину из всей коллекции: оранжевый закат разливался по горизонту, смешиваясь с нежно-розовыми и лиловыми облаками. Прощальное солнце бросало последние лучи на густые верхушки деревьев. При золостистом свете их свежая зелень казалась ещё более насыщенной. Каждый листочек будто светился изнутри, оглашая неоспоримый факт уходящего дня.       В помещении с плазменным телевизором царил не только полумрак, но и необычная тишина, которой обычно не добьёшься от громких девушек. На большом экране перед ними демонстрировалась прямая трансляция загородного участка с бельевой верёвкой. Участницы проекта внимательно наблюдали за сменой кадров, за нежным голосом Третьяковой, изредка прерываясь на едкие шутки и вопросы, мол «чьи трусы с краю висят?». Тем временем оранжевое зарево проникало сквозь панорамное стекло, отбрасывая длинные тени и окрашивая лица девушек в мягкие, жёлтые оттенки.       — Ляля, колись, — Захарова машинально тыкает указательным пальцем в бок одноклассницы, тем самым привлекая к себе внимание завораживающих зелёных глаз в ярком свете уходящего солнца, — Твои труселя с барашком на пизде?       — Нет. Я такой отстой не ношу.       — Чё это отстой? — возмутилась Новосёлова, выглянув со второго ряда, — Это вообще-то мои.       — А где тогда Лялины?       — Попробуй угадай, — хитро улыбается Громова, вновь акцентируя внимание на экран.       Несмотря на крепкую дружескую связь с Афанасьевой, Захарова не могла отказаться от лёгкого общения, построенного на шутках, с Громовой. Громкий конфликт девушек никак не затрагивал Кристину, потому она выбрала нейтральную позицию: тесно общаться с Настей, параллельно этому подшучивая над понимающей Соней.       Всё было равноценно.       Но сейчас не об этом.       — Твои вот эти что-ли? — длинноволосая девушка пальцем указывает на светло-голубое нижнее белье с кружевной оправой, — Пидорского цвета которые?       — Попала, — Соня широко улыбается при усмешке одноклассницы. Они заключают звонкое рукопожатие в честь маленькой победы Крис.       Всё-таки в школе пацанок не так уж и много озверевших и неприятных личностей. Есть исключения.       По приглашению стилистов девушки дружно отправляются на задний двор, к бельевой верёвке, от которой молодой мужчина не мог оторвать собственных глаз. Кто-то подшучивал, мол «мои трусы ему понравились больше», кто-то не на шутку испытал ужасный стыд от внешнего вида нижнего белья. У каждой было разное восприятие услышанного, однако всех ждала одна учесть.       Выдача нового, более подходящего нижнего белья.       Переносная вешалка на колёсах появляется на деревянной платформе с таким треском, что, казалось, ушные перепонки Громовой вот-вот лопнут. Нет, звук удара колёс об перекладины не был настолько шумным. Скорее, никчемное чувство стыда накрывало её с головой, особенно после фразы Алексея: «У нас будет небольшое дефиле».       Блядство.       Если бы шатенка была полноценно откровенной с каждой из девушек, то, наверное, сразу бы призналась, что красивое нижнее белье для неё – бессмысленная трата денег. Она ограничивалась обыкновенной хлопковой тканью, от которой ничего не чесалось и не болело. Её голубое белье с кружевом вместо резинки было единственным экземпляром нечто привлекательного и цепляющего. Остальное – базовые цвета, фасоны и ткани. Этого вполне хватало.       И стилист в черном смокинге будто почувствовал данную деталь Громовой, прочитал её мысли, нагло пробрался к ней а голову. Иначе никак не объяснить тот факт, что ей было выдано коричневое кружевное белье, в комплект к которому шёл прозрачный корсет.       Визги. Свист. Аплодисменты.       Одноклассницы уже в предвкушении необычного зрелища стали подбадривать Громову, дабы та не постеснялась надеть настолько развратный для неё прикид.       Жар пополз вверх по шее, заливая щеки багровым румянцем. Кожа предательски горела, словно её прижали к раскаленной печи. Она хотела провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимой, лишь бы не видеть этих взглядов, полных азарта и восхищения.       Здесь нечему радоваться. Нечему дивиться.       Соне нечем хвастаться в плане фигуры.       — Мы с тобой сёстры, — Вербицкая щипает одноклассницу за локоть, замечая схожесть выданного им нижнего белья. Правда, у той был корсет гораздо больше – он как минимум прикрывал живот. А у Сони – только начало рёбер. И её фасон выглядел действительно отвратительным, по её мнению.       — Сёстры по несчастью.       Время переодеваться.       Участницы проекта направляются внутрь дома, дабы занять самые скрытные места для более комфортного переодевания. Без разбора и угрызения совести, Громова растолкала очередь перед собой, врываясь в ванную комнату ураганом. За деревянной дверью мгновенно послышались просьбы впустить, но Соня не хотела делить и без того маленькое пространство с кем-то ещё.       Подстраиваться под желания Громовой никто не собирался – здесь условия равны у всех, и каждая выживает как может. «Хочешь жить – умей вертеться» – коронная фраза Захаровой, которой, по всей видимости, придерживаются и остальные. Благо, в помещение не ворвалось несколько человек. Влетел один. Точнее – одна.       Всё то же густое каре, спрятанное под красной кепкой без козырька. Всё те же татуировки, разбросаные по телу в хаотичном порядке, без особого замысла. Всё то же потребительское отношение к окружающим и не соблюдение личных границ.       Всё та же Виолетта.       Можно сказать, Громова впустила её по собственной глупости, когда напрочь позабыла провернуть дверной замок, врываясь в комнату. Малышенко оказалась смышленнее других и машинально дёрнула дверную ручку, удивляясь наивности одноклассницы, которая не сообразила закрыться более надёжно. Теперь это мало важно. Дверь была заперта руками Виолетты, не давая остальным также протиснуться в ванную комнату.       — Ты больная?       — Не кипятись, Ляль, — в неопределённый момент времени она тоже подсела на сладкое прозвище Громовой. Наверное, она и вовсе не знала её настоящего имени, — Места всем хватит.       В отличие от Малышенко, шатенка не придерживалась такой позиции. Если татуированная особа влетела в ванную комнату с горящими от азарта глазами, то Соня дёрнулась от испуга. Более того, прочно запертая дверь нагоняла ужаса, заставляла окунуться в гнилое прошлое. Что, если открыть её не получится? Что, если замок заест, и они останутся здесь навсегда?       Отголоски прошлого. Детская травма.       — Алло, галёрка, — изрисованные татуировками пальцы резко замелькали перед зелёными глазами, создавая несколько звонких щелчков. Надо сказать, это поспособствовало тому, чтобы Соня вернулась в реальность, спустилась с небес, — Ты переодеваться будешь? Если нет, не занимай чужое место.       Хоть где-то одноклассница оказалась права. Трясущимися от паники руками шатенка осторожно стянула с себя шёлковые штаны, вежливо выданные в качестве пижамы ещё в первый день заезда. Приятная к телу ткань мгновенно открыла вид на стройные, местами накаченные ноги девушки. Следом на пол упала того же цвета рубашка на пяти маленьких пуговках – Соня осталась в одном нижнем белье.       Взглянув безразлично на коричневый комплект, что покоился на специальной вешалке с прищепками, она тяжело вздохнула. Выйти в этом «наряде» на улицу, да ещё и при ощущении десятка глаз, что будут пожирать её с особым голодом, было непредсказуемым событием. От одной мысли о грядущем позоре у Сони потели ладони, кружилась голова и появлялся тугой ком в глотке, сглотнуть который без усилий просто не получится.       Выбора нет. Таковы условия испытания. И позориться, надевая белье поверх пижамы, было куда хуже.       Абсурдно. Нелепо. Глупо.       — Ляля, на белье дрочить не надо. Его надеть нужно.       — Ты можешь помолчать? — хладнокровно проговаривает сквозь зубы Соня, едва оборачиваясь назад, чтобы взглянуть на хитрую усмешку одноклассницы.       — Ну а хули ты зависла? — Виолетта будто специально искала весомые поводы, чтобы обратиться к ней. Будто хотела вывести на эмоции. Будто хотела посмотреть, как будет вести себя Громова при разговоре с ней. Будто прощупывала почву их связи, которой и вовсе не было, — Или тебе помочь одеться?       — Сама справлюсь.       И Соня справилась.       Спустя несколько минут мучений с тройной застежкой на крючках, выпрямлением резинки на рёбрах, что была названа небольшим корсетом, она наконец смогла взглянуть на себя в зеркало. В отражении виднелось фактурное женское тело с округленной грудью и намёками на тонкую талию.       Всё равно не то. Всё равно что-то не так.       Ледяные кончики пальцев старательно поправляют чашечки на бюстгальтере, выпрямляют завившиеся от влажности пряди, что мелкими змейками ползли по расправленным гордо плечам. Однако этого недостаточно. В собственном отражении Соня не видит того, чем можно было бы восхищаться, пищать от восторга и любоваться.       Удивительно, но это заметила Виолетта.       — Хуя себе у тебя грудь. Ты прям актриса чёрно-оранжевого театра.       — Худший комплимент, который я когда-либо слышала, — на одном дыхании произносит шатенка, рассматривая выражение лица одноклассницы через зеркало.       — Зря паришься. Я правду сказала, — она спокойно пожимает плечами, передвигаясь к двери, — Выходить будешь?       Подобрав пижаму с пола, параллельно накинув на плечи только рубашку, Соня последовала за одноклассницей.       Для неё не стал удивительным комплимент от Малышенко по поводу объёмной груди и хорошей фигуры в принципе. Когда Громова присела на кровать в ожидании остальных девушек, её смутило другое. Нечто сверхъестественное и паронормальное.       В момент, когда дверь была плотно заперта, а Соня находилась в замкнутом пространстве, ей не было страшно.       Нет, это ни в коем случае не заслуга Розенберг, которая не до конца знает суть детской травмы девушки. Это не эффект успокоительных таблеток с накопительным эффектом, пропить которые удалось лишь до первого дня в школе пацанок. Это нечто другое. Что-то вроде Виолетты, которая стала железным щитом против клаустрофобии Сони. Но и этот вариант воспринимать всерьёз она не могла. Где её боязнь замкнутых пространств, а где Малышенко – человек, который не удосужился даже поблагодарить за защиту.       Ведь если бы не Соня, она бы свободно могла свести концы с жизнью на той же площадке.       А если бы не Виолетта, она бы сейчас валялась с приступом панической атаки на холодном полу в ванной комнате, ударяясь головой об твердую поверхность в приступах конвульсий.       После демонстрации собственного тела в коричневом белье с кружевами, Громова получила не только наигранные аплодисменты со стороны одноклассниц, но и похвалу Алексея. Скорее, он больше восхвалял нижнее белье и его идеальный цвет, который так хорошо подошёл к лицу Сони. Однако нашлись и те, кому понравилась сама Громова в красоте своей наготы, не считая Малышенко.       — Отлично выглядишь, — подтверждает слова эксперта Вербицкая, мельком заглядываясь на татуировку в районе ключицы Громовой. Три летучие мыши действительно притягивают к себе внимание.       — Ты тоже.

***

      Выходные. Гребанные выходные.       Воскресенье растягивалось слишком мучительно для учениц школы пацанок. Первый свободный от испытаний день на неделе напоминал безвкусную жвачку из ларька, такую же тягучую и отвратительную по ощущениям. Густая зелёная листва пропускает сквозь себя лучики согревающего майского солнца, что вызывает дикое желание отправиться на речку компанией друзей. Однако таковых условий в школе нет: либо какие-то творческие задания внутри дома, либо прогулка на территории загородного участка.       Разъедающая скука, казалось, изнуряла гораздо сильнее, чем испытания на прочность и проявление отрицательных эмоций. Каждая из девушек была готова прямо сейчас отправиться на психологический тест с Розенберг, научиться новым манерам с Поляковой или обучиться красивой речи с Третьяковой. Таковой возможности не было, всё-таки выходные предназначены для перезагрузки. Поэтому кто-то молча раскрашивал детские чёрно-белые картинки, кто-то учился вязать крючком, кто-то пытался найти в себе навыки по приготовлению куриного супа, а кто-то и вовсе не знал, чем себя занять.       К последней категории относилась Виолетта.       — Смотри, — Громова держит чужие ладони в собственных руках, объясняя знакомые ей условия, — Твоя задача подпрыгнуть так, чтобы доска под ногами сделала оборот. Толчок делаешь не пятками, а носками. Поняла?       — Вроде бы да, — неуверенно отвечает Вербицкая, на трясущихся от страха ногах стараясь удержать равновесие.       — Пробуй ещё раз.       Светловолосая повинуется указаниям импровизированного инструктора. Носки белоснежных кроссовок отталкиваются от деревянной поверхности на колёсах, а тело девушки зависает в воздухе. Скейтборд не совершает должный оборот вокруг своей оси – он бесцеремонно падает на асфальтированную тропинку колёсиками вверх, вынуждая новичка потерять контроль. Вербицкая непроизвольно пищит, отлетает на зелёный газон, при этом утаскивая вместе с собой Громову. Благо, обошлось без глобальных падений и кровоточащих ссадин – шатенка смогла перетянуть одноклассницу на себя, заставляя встать на выпрямленные ноги.       Малышенко наблюдала за обучением скейтбордингу с небольшого балкона на первом этаже. Скрестив руки на деревянном подоконнике, она тяжело вздыхала при виде смеющихся одноклассниц, что занимались любимым для обеих делом. Рони нравилось познавать азы необычного вида спорта, Соне нравилось казаться всезнающей в данной сфере. А Виолетте... ей хотелось ощутить те же эмоции, что испытывала Вербицкая.       Хотелось получить первые кровавые ссадины на коленях от фееричного падения. Хотелось также дрожать на деревянной доске, стараясь крепче держаться за ледяные руки одноклассницы. Хотелось узнать Соню ближе, хотя бы через её любимое хобби.       На свою первую просьбу об обучении Малышенко получила грубый отказ. Со второй произошло примерно то же самое – Громова солгала, что никому не доверяет свой скейтборд и не хочет жертвовать им. На тот момент татуированная особа успокоилась, перестала просить уроки по необычным трюкам, пока не увидела Вербицкую, что уже спокойно каталась внутри двухэтажного дома.       — А чей это скейт? — глаза Малышенко мгновенно расширились, когда она услышала имя обладательницы росписной доски.       — Сонин.       Осознание. Недопонимание. Гнев.       С того момента прошло пару дней. Однако Виолетта не теряла надежд, не опускала руки и не падала духом – при любой свободной минуте искала Громову, дабы предложить в очередной раз научить её нескольким трюкам. Но сама Соня либо максимально избегала короткостриженную девушку, либо делала особый вид занятости, которого на самом деле и вовсе не было.       А самое главное – Виолетта не понимает, почему шатенка так старательно прячется от неё? Что она такого сделала, что Громова не горит желанием даже ложиться в постель, которая находилась прямо над койкой Малышенко?       Абсурд. Поведение ребёнка. У обеих.       — Всё, Сонь. В пизду, — из самокопания девушку выводит голос Рони. Она слезла с росписной доски, отпуская руки шатенки, — На сегодня с меня хватит.       — Как скажешь, — лёгким ударом черного кроссовка, изжитого из себя последние соки, Соня ловко поднимает скейт в воздух, резко ухватывая его рукой, — Может, похавать сходим? Чё вообще сегодня на обед?       — Без понятия, — пожимает плечами, поправляя козырек красной кепки на затылке, — Кажется, Сися что-то готовила с Дашей.       — Отлично. Мы будем первыми дегустаторами, — девушки отбивают друг другу кулаки в привычной манере, а после в припрыжку направляются в сторону пищеблока.       На свежем воздухе Малышенко осталась совершенно одна. Её компанией был единственный вопрос в черепной коробке: почему всё так?       Вечер. Прохладный. Приятный. Успокаивающий.       Пробраться в ванную комнату шатенке удалось лишь самой последней, когда все одноклассницы наконец расположились по своим койкам, обсуждая планы на последний выходной этой недели. Холодные кончики пальцев осторожно снимают пластырь с переносицы, открывая вид на кровавое углубление. Девушка морщится от ноющей боли, едва прикасается к отёкшим местам лица, а затем принимается обрабатывать рану.       Наверное, она бы и вовсе не занималась лечением повреждённой кости, если бы не организаторы проекта. В первый день её через плотно стиснутые зубы заставили подойти к карете скорой помощи и обратиться за медицинским вмешательством. После этого Дарья выдала ей всё необходимое, чтобы рана заживала менее болезненно. Пара аптечных мазей, один замораживающий спрей, стопка медицинских пластырей. Казалось, этих запасов хватит ещё на три переломанных носа.       Рана смазана аптечным средством. Испорченные пластыри отправлены в мусорное ведро. Каштановые волосы вымыты и напитаны ароматизированным маслом.       Можно направляться в комнату.       Сквозь кромешную темноту общего помещения, под сладкие посапывания некоторых учениц, Громова подкралась к кровати и приняла удобное положение, накрываясь тонким одеялом. Ощущение недостаточности подкатило к вискам лишь спустя десять минут. Слишком мягкая подушка. Слишком тёплое одеяло. Здесь явно чего-то не хватает.       Точно. Барашек.       Софья резко приподнялась на локтях, начиная обыск собственной постели. В ближайшем радиусе плюшевой игрушки не было обнаружено, и это заставляло её нервно осматривать койки других девушек. Быть может, кто-то случайно забрал её любимого барашка с собой? Нет, это невозможно. Здесь определённо есть вмешательство коварных рук, но чьих? С какой целью?       — Не это потеряла? — голова плюшевого барашка резко опустилась вниз с верхней койки. Малышенко. Соня такими же внезапными движениями постаралась выхватить свою игрушку с цепких лап одноклассницы, однако та была гораздо смышлённее, — А хуй тебе.       — Отдай, Виолетт. Не смешно.       — Ляля, хорош орать, — послышался хриплый голос Захаровой с кровати, что находилась прямо напротив Сониной, — У меня в тапке под кроватью носки лежат. Можешь взять и спать с ним, если тебе так хочется. Я не протестую.       Комната заливается звонким смехом, будто с издёвкой колющим прямо в грудь. Не обида. Не разочарование. Злость. Натуральная пассивная злость.       Голова плюшевой игрушки медленно опускается вниз, в очередной раз дразня Громову. Она снова пытается схватить любимую вещицу, но Виолетта тянет игрушку за нижние лапки вверх, ехидно хихикая сверху.       Либо решение вывести девушку из себя было коллективным, либо Малышенко не имеет чувства благодарности к окружающим.       — Всё короче, отъебись. Без него посплю, — отмахивается рукой от любимого барашка. Поворачивается лицом к стене, сворачиваясь калачиком. Тяжело вздыхает.       — Слыхали, девки? — Медведева приподнимается на локтях, дабы её колкую фразу услышали все, кто находился в тёмной комнате, — Наша Ляля походу выросла.       За фразой Кирой последовало ещё несколько цепляющих шуток, уже от других участниц проекта. Однако Громова предпочла отмалчиваться насчёт её ребячества, связанного с детской плюшевой игрушкой. Она тихо подмяла уголок белоснежного одеяла к груди, в очередной раз вздохнула и попыталась уснуть без любимого барашка.       Малышенко больше не дразнила девушку, то спуская, то поднимая обратно личную вещь соседки. Кира больше не прыскала едкими шутками, которые так задорно поддерживала Крис. В комнате больше не тряслись стены и пластиковые окна от ядерного смеха пацанок.       Повисла гробовая тишина.       Налитые свинцом веки горят от усталости, икры безумно ноют от переутомления после дневной тренировки на скейтборде, а переносица продолжает напоминать о первом дне знакомства с одноклассницами. Громкое дыхание Громовой лишь спустя двадцать минут после произошедшего сменилось тихим посапыванием, что весьма насторожило Виолетту. Неужели она так просто уснёт без плюшевого барашка?       Так не пойдёт.       — Ляль, — тихо, одними губами бормочет татуированная, высовывая голову в тонкую щель между кроватью и белой стеной. Не слышит, — Ляля.       — Пошла нахуй, — хрипло, но довольно спокойно отзывается Громова.       Всё-таки слышит.       «Виолетта Малышенко» – первое, что бросилось в зелёные глаза, когда она подошла к собственной койке. Да быть такого не может. Всё это абсурд и очередной розыгрыш одноклассниц, которым показалось смешным кольнуть Соню за её героизм. Однако каждая табличка была прибита тонкими гвоздями к кроватям, а значит судьба самостоятельно так сладко шепчет Громовой на ухо:       Проклятье. Твоё. И только твоё проклятье.       — Ну Сонь.       Уснуть со спокойной душой не удавалось – отсутствие мягкой игрушки, которую было так приятно прижимать к собственной груди, давало о себе знать. Помимо этого, Малышенко никак не могла успокоиться. Каждые пять минут она произносила имя соседки по кроватям, ласково шептала её клишированное прозвище и отбивала незамысловатый ритм кончиками пальцев по деревянным бортикам.       — Что ещё? — устало протягивает Громова, не в силах больше сопротивляться непоседливой Виолетте.       — Я отдам тебе твою игрушку, если ты научишь меня кататься на скейте.       Такого дикого пристрастия к скейтбордингу не наблюдалось даже у Рони, которая за неделю смогла обучиться простому равновесию и балансу. В крови Малышенко кипело любопытство и азарт. Новые вещи для неё как наркотик – такие же яркие, привлекательные и соблазняющие на пробу. К сожалению, Громова поняла это только сейчас, лёжа в тёплой постели.       — Ахуеть. А ещё тебе чё сделать?       — Пока я хочу только этого, — задумчиво пробормотала татуированная, откинувшись на прохладную подушку. Не выдержав томительного ожидания ответа, она вновь взглянула в тонкую щель, — Ну так что? Идёт?       — Едет, — давится собственным сарказмом. Ненарочно задумывается на заманчивым предложением одноклассницы. С одной стороны, сна не было ни в одном глазу. Отсутствие мягкой игрушки и желание продолжить кататься, да ещё и посреди ночи, были гораздо сильнее любых других чувств. С другой, об этом просит Виолетта. Та, из-за которой Соня уже несколько дней не может себе позволить дышать полной грудью через ноздри, — Клянись, что после этого ты отстанешь от меня.       — Блядью буду.       Это стало железобетонной причиной натянуть шёлковые штаны на бёдра и покинуть пределы двухэтажного дома, оказываясь на асфальтированной дорожке в сад.       Девушки отходят вглубь частной территории не только по причине более ровной поверхности для катания, но и для того, чтобы никто из воспитателей не заметил их. Обеим не нужны были лишние проблемы и новое озвучивание правил, мол «ночью мы спим, а не развлекаемся».       Ночная майская прохлада погрузила частный сектор в некий купол, под которым слышались приятные запахи свежей листы и влажной земли. Полусферы, встроенные в газон, бросали мягкий белый свет на асфальтовую дорожку. В одном из островков лёгкого света как раз и находились ученицы школы пацанок, воздух между которыми в данный момент был по-особенному напряжённый и густой.       Соня с вечно недовольным лицом тяжело вздохнула, придерживаясь привычки держать дистанцию. Она не хотела здесь находиться. От слова «совсем». Но и заснуть без мягкой игрушки будет особым испытанием, что затянется до самого утра. И теперь Громова стояла в слепой зоне дачного участка, пытаясь объяснить азы скейтбординга Виолетте.       Малышенко была... слишком жизнерадостной, слишком лучезарной, слишком улыбчивой, слишком открытой по отношению к людям. Она была слишком. Слишком всем, что Соня на дух не переносила в людях. И теперь ей предстояло научить эту хохотушку держать равновесие на доске.       — Так... Сначала ставишь одну ногу на передние болты, — тихий голос шатенки звучит отстранённо, будто с мелкими крупицами льда вместо слюней в ротовой полости, — Не так. Вот так.       Она неохотно сократила между ними расстояние, подошла ближе, чтобы поправить положение стопы Малышенко. Прикосновение было едва ощутимым, практически незаметным, но даже этот телесный контакт пустил табун мурашек по телу Громовой. Не от удовлетворения. От омерзения.       В отличие от неё, Виолетта была абсолютно невозмутимой и тошнотворно довольной процессом обучения. Её тёмные глаза сияли от предвкушения и азарта, а на губах играла лёгкая улыбка.       — Поняла. А дальше что? — тело девушки слегка покачивается на доске в попытках сохранять равновесие.       — Другой ногой отталкиваешься. Без резких движений, — Соня отошла на пару шагов, скрестив руки на груди с некой гордостью и возвышенностью над одноклассницей. Безумно хотелось, чтобы Малышенко поскорее научилась азам и оставила Громову в покое. Ну или, в лучшем случае, потеряла интерес к скейтбордингу. Но Виолетта была довольно цепкой – даже не упала при первых толчках от земли.       При каждом неправильном движении ученицы Соня испытывала дикое раздражение. Ей приходилось из раза в раз останавливать Виолетту, поправлять положение её стопы, объяснять правильность движений и прикасаться к её, на удивление, мягким ладоням. Её личное пространство сужалось до мельчайшей звезды в тёмном небе.       Однако в моменте, когда Малышенко смогла без посторонней помощи проехать пару метров, при этом не свалившись со скейтборда, Соня испытывала... удовлетворение? Скорее, гордость за собственный профессионализм и понимание, что в ближайшие несколько минут эти мучения закончатся. Она вернётся в собственную постель, обнимет любимого барашка и заснёт самым крепким сном.       Ночная прохлада становилась более ощутимой на оголенных участках кожи, но Виолетта не сдавалась. Её смех, когда она теряла равновесие и падала на густую траву, и её восторженные возгласы, когда она одерживала маленькую победу в навыках скейтбординга, эхом отдавались в мёртвой тишине участка. Соня старалась не обращать внимания на её ребячество, дабы не трепать собственные нервы. Однако сама же невольно ловила себя на мысли, что в полумраке загородного дома и ночной тишине её смех не звучит настолько противно, как ей казалось раннее.       — У меня заебись получается? — воодушевленно спрашивает Виолетта, действительно интересуясь мнением эксперта.       — Есть чему поучиться, — зевая, Соня устало потерла холодными ладонями лицо, — Меня ты точно не переплюнешь.       — Это мы ещё посмотрим.       — Обязательно, — поджав губы, кивнула Громова, после чего подошла к свободной доске. Привычным для неё и удивительным для Виолетты, ударом носка по концу скейтборда она подкинула его вверх, моментально перехватывая доску в воздухе, — Но не сегодня. Пошли спать.       Забрав личную вещь, Громова поплелась в сторону главного входа в двухэтажный дом. Она не дожидалась Виолетты – решила, что собственный комфорт гораздо дороже ожидания той, с которой и вовсе не хотелось взаимодействовать. Однако натура Малышенко отнюдь не подчиняется приоритетам Сони. Она неугомонная, не умеющая сидеть на месте и довольно странная по отношению к шатенке.       — А с Рони ты по три часа занимаешься, — упрёк. Колкий. Не обидный, но довольно неприятный. Неужели человек, которому Громова чудом спасла жизнь, теперь будет тыкать её в крепкие связи с Вербицкой?       Нет.       — А за Рони мне не пришлось получать по ебалу, — даёт ответный сигнал самообороны, едва выглянув из-за собственного плеча, — Да даже если бы и пришлось... Она бы сто пудов поблагодарила меня за то, что я спасла ей жизнь.       И Громова ушла. Молча. Без раздумий. Оставила Виолетту на ночном холоде, посреди цветущих деревьев. Заставила её задаваться единственным вопросом: в какой момент жизни Соня спасла ей жизнь?