дверь скрипит по-прежнему.

      Скрип. Противный. Режущий слух.       Оголенные ноги ступают по деревянным половицам, продавливая их весом тела вниз. Необтёсанная верным способом поверхность впивается мелкими занозами в голые стопы.       Больно. Мерзко.       Дрожащее бледное тело продолжает передвижение по подозрительному помещению. Обгорелые стены, что крошатся от единого дыхания живой особи. Скрипучие половицы с уймой заноз, которые впиваются в кожу и заражают чистую кровь. Отсутствие дверей в двухэтажном доме, где коридоры и комнаты освобождены от тяжести посторонней мебели.       Здесь ничего. Никого.       Холодный ветер завывает меж раскинувшихся ветвей деревьев, а также царапает открытые участки кожи на теле девушки. Режет острым лезвием ножа, заставляет ёжится в белоснежной простыне, вызывает мелкую дрожь в грудной клетке.       Ни единой души вокруг.       Отсутствие посторонних людей не вызывает у девушки ни единой доли страха. Наоборот – она самостоятельно передвигается по незнакомым ей окраинам, заглядывает в просторные комнаты с обгорелыми обоями, рассматривает остатки чего-то живого на полочках. Всё-таки детское любопытство было превыше позорного чувства страха.       — Соня!       Голос. Знакомый. Далёкий. Всеми забытый.       Вибрации отдаются эхом в помещении, в связи с чем разобраться, откуда изначально было названо её имя, безумно сложно. Шатенка оборачивается по сторонам, медленно проходит в соседнюю комнату, пытаясь найти того, кому тоже интересен заброшенный дом. Но здесь пусто. Абсолютно. Ни дивана, ни шкафа с одеждой, ни полочек с книгами – ничего.       — Кто здесь? — молчание. Либо её не слышат, либо посторонний голос был внутренним, придуманным и воображаемым.       Стук. Громкий. Оглушающий.       Новый источник звука удалось определить гораздо быстрее. Второй этаж.       Поиски лестницы не были затянутыми – брюнетка стояла точно напротив неё. «Глаза боятся, руки делают» – с такой мыслью она стала взбираться по ступенькам, которые не внушали доверия одним только внешним видом. Пострадавшие во время пожара бортики хрустели под ногами, остатки пепла обжигали стопы, а каждая следующая ступень могла спокойно развалиться под весом девичьего тела.       Второй этаж. Ничем не отличающийся от первого. Те же обгорелые обои в некоторых комнатах, те же обломки старой мебели на каждом шагу, те же выбитые стёкла в широких окнах. Та же картина. Та же тревожность. Тот же голос.       — Соня!       Первая комната. В деревянных половицах, из которых торчат ржавые гвозди, образовалась большая дыра во время пожара. Вероятность провалиться в неё довольно высокая, но пробраться в центр комнаты, где находился подозрительный предмет, было жизненно необходимо.       Она прыгает. Шумно. Боязливо. Добирается до мягких домашних тапочек, которые были единственным, целым и невредимым предметом в страшном помещении. Обувь в подозрительном помещении, на удивление, внушает доверие брюнетке. Белая ткань мгновенно пропитывается кровью с истерзанных занозами стоп. По крайней мере, так будет безопаснее продолжать передвижение по останкам двухэтажного дома.       — Соня!       Одно и то же имя. Один и тот же голос. Один и тот же человек.       С каждым произношением, с каждым девичьим шагом неизвестный, но такой знакомый голос становится ближе. И в данный момент брюнетка знает – он за её спиной. Холодное дыхание, будто с крупицами дроблённого льда, морозит её макушку.       Поворот. Резкий. Неожиданный. Внезапный.       — Илья? — не узнать родного брата было сложно. Короткая стрижка с идеально выбритыми боками, широкий нос с небольшой горбинкой, которую он называл последствием драки, глаза цвета свежего янтаря. Быть может, парнишку с привлекательной внешностью можно было бы спутать с похожим юношей, но у Громова старшего была отличительная черта от остальных. Глубокий шрам на левой скуле, полученный острым лезвием ножа во время конфликта с отцом. Это он. Илюша, — Что ты здесь делаешь?       Старший молчит. Его фактурные черты лица кривятся от ехидного оскала, вовсе не правдоподобного образу настоящего Ильи. Но данный факт мало смущает девушку – она уверенно берёт брата за руку, сжимая его узловатые пальцы и сквозь тактильность передавая всю ту боль, которую ей пришлось пережить после его ухода из жизни. Пухлые губы дрожат от увиденного, а зелёные глаза наливаются слезами – тяжело видеть его спустя долгое время разлуки. Безумно тяжело.       — Это не твой дом, Соня. И люди здесь не твои, — недопонимание. Помещение было полностью пустым, здесь нет ни единого намёка на присутствие посторонних лиц. О ком идёт речь? — Пойдём со мной. Домой.       Мальчишка в чёрной олимпийке тянет девчонку за собой, крепко сжимая её руку в ответ. Ледяное прикосновение бьёт разрядом тока по телу, однако ноги не повинуются действию. Соня продолжает стоять на месте, прямо перед обрывом.       — Я никуда не пойду.       — Пойдёшь, — тихо, но с ощутимой надменностью говорил Громов. Он старше. Он мудрее. У него больше возможностей в силу возраста. И даже здесь, в погорелом доме, он воспитывает младшую, пытаясь взять власть и контроль над ней.       — Нет.       Остаться в обгоревшем доме было не самым лучшим вариантом, но и идти вместе с братом в неизвестность – тоже жуткая затея. Она была близка к нему, но уж точно не к его внутреннему миру и скелетам в шкафу. Потому медленно шагнула назад, одной ногой повиснув в воздухе – обрыв деревянных половиц близок. Одно лишнее движение, и Соня рухнет вниз.       — Соня.       — Я сказала не пойду! — резкий рывок рукой в попытке выбраться из холодных оков. Шаг назад. Грохот. Пропасть.

***

      — Соня! — ледяной пот по телу сковывает движения в связи с налипшей тканью шёлковой пижамы. Знакомый женский голос по левую сторону заставляет резко обернуться. Обстановка всё та же – просторная комната с несколькими кроватями, солнечные лучи, что бьются сквозь приоткрытое окно, и Даша, которая сидела перед кроватью девушки на корточках, — Господи, слава Богу, проснулась. Я уж думала в скорую звонить.       Несмотря на привычную обстановку двухэтажного дома, всё-таки в помещении чего-то не хватало. Привстав на локтях, Громова окидывает комнату любопытным, но при этом испуганным взглядом. Все кровати были аккуратно заправлены, вешалки с школьной формой висели на бортиках пустыми, а сумки с личными вещами были прилично застёгнутыми и спрятаны под нижними ярусами.       Вот чего не хватало в привычной обстановке. Ни одной из участниц проекта, кроме Громовой, не было в комнате.       — А где все? — хриплый голос Сони говорит о слишком резком пробуждении. В её интонации слышится переживание, ведь она одна из всего коллектива осталась дома.       — Уехали на испытание, — провал. Обещание быть активной, как оказалось, было ложным. Громова может смело прощаться с собственным местом на проекте, — Они тебя пытались разбудить, но ты не просыпалась. Решили ехать без тебя. Ты всегда так крепко спишь?       — Нет, — на протяжении нескольких лет сон девушки был чутким. Она просыпалась от каждого шороха, каждого постороннего и чрезмерно громкого дыхания, каждого скрипа двери из соседней комнаты. Как выяснилось, сегодняшнее утро исключение, — Я обычно просыпаюсь, когда Виолетта со второго этажа спускается. Ну... иногда меня Рони будит.       — Сегодня тебя никто не смог разбудить, — женская рука заботливо легла на колено ученицы, — Ты себя хорошо чувствуешь? Может что-то случилось?       Громова задумалась. Причина слишком крепкого сна не могла быть обыденной – должно было произойти нечто сверхъестественное, чтобы она не открыла глаза от слишком громких возмущений Киры или холодных рук Вербицкой. Немного покопавшись в воспоминаниях прошедших дней, Соня так и не выявила явной причины глубокого сна. Лишь озадаченно пожала плечами, а затем медленно протёрла лицо тёплыми руками.       — Ты нас всех очень напугала, Соф, — продолжала Даша, — Я позвонила Любовь Розенберг, она обещала поговорить с тобой. Сейчас можешь отдохнуть. Девочки вернуться в течение получаса.       Свет возвышающегося над землёй солнца резанул по глазам, даже сквозь едва приотрытые веки. В момент общего подъёма, Соня определённо слышала голоса, но они звучали так, будто кто-то накрыл динамик плотной тканью. Она не сразу поняла, почему так тихо. На проекте, по закону подлости, всегда шумно: орут девушки, орёт динамик чужого телефона, орёт внутри собственное бессилие.       Когда девушка наконец села на кровати, свесив ноги на тёплый пол, мир вокруг покачнулся. «Проспала? Я?» – она металась в раздумиях, от которых головная боль только усиливалась.       Громова — человек-кремень. Её всегда будил любой шорох. В общежитиях, в гостях у подруг, в собственной квартире она спала вполглаза, готовая в любую секунду вскочить, дать сдачи или просто сохранять оборону возле мягкой постели. Это был инстинкт выживания, въевшийся в кости.       А сегодня она не слышала ничего.       Подняться с кровати окончательно было серьёзным решением, ведь ватное тело не поддавалось манипуляциям после крепкого сна. Однако соблюдать базовую гигиену было необходимо. По пути в ванную комнату бледные руки касаются шероховатых стен из-за штукатурки, ноги дрожат от соприкосновения с холодным кафелем. Казалось, всё происходящее – самый обыкновенный фильм, снятый на старую камеру с, очевидно, плохим качеством.       Принять контрастный душ сейчас было идеальным решением. Пока в доме нет посторонних людей, а Дарья орудует столовыми приборами на первом этаже, есть возможность не закрывать дверь для безопасности внутреннего ребёнка Громовой. Именно поэтому, сбросив пропитанную потом пижаму в стиральную машинку, она быстро залезла в душевую кабину и настроила температуру воды.       Горячая, почти кипяток, вода стекала мелкими змейками по оголенному телу. Бессмысленные татуировки блестели под освещением софитов благодаря воде, а с кончиков пальцев выползали тонкие завитки пара. Громова не могла мыться исключительно под тёплым источником, ей было критически необходимо сначала свариться в кипятке, а затем охладиться. Это был особый ритуал по очищению не только тела, но и мыслей.       Однако избавиться от навязчивого и довольно жуткого сна так и не удалось. Двадцать минут терапии прошли даром: Соня успела тщательно помыть голову и тело, но никак не внутренности черепной коробки. Слишком много деталей сна. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.       Закончив водные процедуры, она выползла из душевой кабины и подошла к зеркалу. С кончиков каштановых волос на ледяной кафель капала вода. Звук соприкосновения воды с твёрдой поверхностью отдавался тупой болью в затылке, но казался нереальным, искусственным. Соня вцепилась пальцами в холодный край раковины, а её костяшки побелели.       «Может, я просто нажралась вчера?», «А может накурилась?» – десятки тысяч тому подобных мыслей метались в голове молниями, пока девушка пыталась докопаться до истины. «Да не, бред» – тяжело вздохнув, она опустила точку опоры и направилась на первый этаж, откуда доносился звук прибывшего автобуса.       Девочки вернулись.       — Очнулась, Спящая Красавица, — голос одноклассницы из толпы распознать было не так трудно. Тон возмущения, интонация, шуточное оскорбление – всё это прямым текстом гласило о Медведевой, — Тебя хуй разбудишь.       — Ляля! — радостный голос, подкрепляемый широко раскинутыми руками для объятий, точно описывал Вербицкую. Стоило Громовой только преодолеть лестницу со второго этажа, как светловолосая мгновенно заключила её в тёплый кокон из собственных рук, — Мы думали, ты уже всё... Ну... Ты поняла короче.       — Не дождётесь, — усмехается брюнетка, мягко поглаживая одноклассницу по спине.       — Ну почём знать, — скептическое мнение Киры было оправдано, особенно с последующим объяснением, — Мы тебя толкали, орали на ухо – ноль эмоций.       — Это признак паросомнии, Кирюш, — посторонний голос за спиной одноклассниц заставил толпу рассосаться, а Громову выглянуть из-за спины Рони, — Очень глубокий сон, сквозь который человек не реагирует на посторонние шумы.       Любовь Розенберг.       Идеально выглаженная рубашка на чёрных пуговицах была заправлена в длинную серую юбку, пояс которой она прикрывала этично сложенными руками. Не узнать психолога было довольно сложно, несмотря на ватное состояние мозга в данный момент. Однако при виде приятной преподавательницы, Громова смогла выдавить подобие улыбки, предварительно отстранившись от Вербицкой.       — Сонь, я жду тебя в зале. Как только будешь готова – заходи.       Чувство нереальности происходящего вновь накрыло ледяной волной. Казалось, её присутствие на проекте, здесь и сейчас, было последствием крепкого сна. Нет, это не радость тому, что происходит в реальности. Это осознание серьёзности всех её проблем, что снежной лавиной увеличивались в объёмах, смешиваясь друг с другом.       Быть может, всё это действительно сон?       Нет. Это гораздо хуже.       Ощущение, что мир, за который она так кровопролитно боролась, за который и сама не раз получала по лицу, был обыкновенной декорацией погорелого театра. Чувство потерянности в пространстве не прекращалось даже после распростёртых объятий с Вербицкой, которые, казалось, могли бы дать возможность почувствовать себя в реальности, сойти с небес.       Всё было напрасно.       Даже голос запоздавшей Виолетты проникал в мозг Громовой сквозь плотный слой ваты.       — Ты чё такая бледная, Ляля? — шатенка с нахмуренным видом подошла к однокласснице, тыльной стороной ладони касаясь её лба для проверки температуры тела.       Соня сглотнула. Чувство нереальности наползало снова, угрожая затопить её с головой. Она видела тонкие губы напротив, видела, как они шевелятся, но смысл слов ускользал.       — Виолетт, — она впервые за несколько недель называет одноклассницу по имени, что удивляет девушку. Но больше всего её повергает в шок последующий за именем вопрос, — Который час?       — Ну за два часа точно переваливает, — осознание. Недоумение. Дереализация. Громова проспала слишком много, — А тебе зачем?       — Я не знаю, что со мной, — честное признание не даёт чувства облегчения. Даже заинтересованный, с ноткой жалости, взгляд Виолетты не успокаивает Соню, которая смотрела сквозь её тело, — Я никогда так долго не спала, да ещё и крепко.       Шатенка тяжело вздыхает. Одной рукой она скользит по плечу одноклассницы, пытаясь выразить искреннее сочувствие сквозь мягкое прикосновение. Однако данный метод малоэффективен – глаза Громовой бегают из одного угла в другой, а зрачки чрезмерно сужаются от одной только мысли, что крепкий сон мог быть клинической смертью.       — Мы тебя когда будили, ты вся бледная была, ещё и еле дышала. Всех напугала между прочим.       Правда.       На протяжении всего испытания ни одна из девушек не пропустила мимо себя мысль о том, что по возвращении домой может застать холодный труп на втором этаже. Безусловно, переживать по этому поводу пришлось не всем, но Малышенко успела поговорить на эту тему с Вербицкой, которой пришлось хуже всех. Светловолосая отказывалась принимать участие в дискуссиях по дороге на испытание и обратно, мучала себя назойливыми и самыми ужасными мыслями, боялась возвращаться домой.       И, узнав это с чужих уст, Громовой стало не по себе.       — Тебе к врачу бы. У тебя болячка на болячке. Это нездоровая хуйня, — продолжала Малышенко. На свой вердикт она не получила ответа, что было оправдано. Соне сейчас не до этого, — Пошли, к Розенберг тебя провожу. Может, она тебе мозги вправит.

***

      Разговор с Розенберг проходил в довольно благоприятной обстановке. Поджав ноги к груди, тем самым заняв удобную для себя позицию, девушка рассказывала возможные истоки проблемы. Воспоминания о тяжёлом прошлом, конфликтный взаимоотношения с некоторыми одноклассницами, тот самый бредовый сон – всё по немногу удобряло корень ухудшенного ментального здоровья.       Но и решение, которое посоветовала немедленно предпринять Любовь, было не самым приятным для Сони.       — А ты не пробовала подружиться с Настей? С той же Виолеттой, к примеру?       Хлопок. Звон в ушах. Громкий. Оглушающий. Противный.       Пойти навстречу тем, из-за кого психологическое состояние пошло под откос, звучало как подписание смертного приговора самой себе. Ещё с ранних лет, взаимодействуя с ровесниками в песочнице, Громова подобрала для себя типаж людей, с которыми ей действительно комфортно общаться. И под эти стандарты не подходила ни одна из вышеописанных девушек – Соня ненавидела шумных, показушных и высокомерных.       — А другого решения нет? — она вопросительно изгибает левую бровь, на что получает отрицательный ответ – Розенберг помотала головой и вздохнула, — Ну... просто это не те люди, с которыми мне бы хотелось общаться.       — Почему? — каждый вопрос был мелким пунктиром. Таким образом, психолог добивалась правды, пускай и малыми частями, — У тебя к ним личная неприязнь?       — Можно и так сказать.       — Но ведь с Виолеттой вы уже неплохо ладите, — случайные столкновения нельзя было назвать общением, на которое намекала женщина. Все героические поступки шатенки, все её слова поддержки, все попытки разговорить одноклассницу – всё было никчёмным для Громовой, — Она хорошо о тебе отзывается. Даже больше – она хочет быть ближе к тебе. Почему ты её не подпускаешь?       Соня задумалась. Объяснять свои жизненные принципы и позиции психологу было довольно глупой затеей – женщина никогда не поймёт, почему громкую Виолетту она отталкивает, а с Рони, которая смеётся громче шатенки, она готова проводить всё свободное время.       Это разные люди. Разные личности. И к ним разное отношение.       — Мы вроде как о моём сне разговор вели, — Соня принимает решение уйти от темы и вернуться к истокам, ради которых они собрались в гостевой комнате.       — А ты не думала, что твой конфликт с Виолеттой может быть также связан с плохим сном?       — Да это даже объяснить сложно, не то, чтобы представить.       — А ты попробуй, — Розенберг настаивала на своём. Она считала себя более опытной, с учётом педагогического образования. Более зрелой в силу возраста. Более умной, по сравнению с Громовой, которой вновь хотелось спать, — Ты каждый день проживаешь ненависть к ней, пытаешься игнорировать её. Думаешь, это не сказывается на твоём ментальном здоровье?       Циркуляр на нижней губе зашевелился под давлением кончика языка изнутри. Нервничает. Ей не хотелось задумываться на эту тему. Тем более – Громова не горела желанием идти на контакт с Малышенко, несмотря на обстоятельства, которые сталкивали их лбами.       — У Виолетты сейчас тоже тяжёлый период – отказ от наркотиков сказывается на её нервной системе. Тебе тоже нелегко – чересчур крепкий сон является следствием клинической смерти, — сравнение временного ухода из жизни и ломки было кривым и неправильным. У девушек разные проблемы, которые никаким образом не дополняют друг друга. Соня мысленно отрицала позицию психолога, — Давай так... Ты попробуешь пойти Виолетте навстречу, понаблюдаешь, каково тебе рядом с ней. А дальше мы будем делать выводы. Хорошо?       Предложение Розенберг не вызвало у неё никаких чувств. Ни единый мускул не дёрнулся на девичьем лице. Более того – она не планировала стелиться под Малышенко, а уж тем более заводить с ней тесные взаимоотношения на проекте.       Это не её человек.       Однако Любовь была настойчива. Мнение о том, что корень проблемы является именно в шатенке, нельзя было перебить ничем. К тому же, пойти против системы, пускай и можно, но не самое выгодное положение для Сони. Вдруг следующая ночь действительно станет последней для неё? Вдруг она больше не проснётся? Вдруг это последний её день на проекте?       Значит, нужно выжать всё. Абсолютно.       — Хорошо.       — Вот и договорились, — пепельноволосая женщина широко улыбнулась, поглаживая ученицу по колену, — Перед сном выпей запаренную мяту. Это отлично помогает для хорошего, а главное – здорового сна.       Казалось, Громовой уже не поможет ничего. Ни запаренная кипятком мята, ни поддержание контакта с Малышенко, ни проект с его испытаниями на прочность.       Девушка вернулась в комнату всё с тем же клубком спутанных мыслей. Диалог с Розенберг не помог избавиться от дереализации – она по-прежнему чувствовала себя фантомом среди других девушек. Наверное, ощущение себя призраком могло бы продолжаться вечно, если бы не Медведева, которая самая первая заметила возвращение брюнетки.       — Ну чё? Жить будешь?       — Да вроде, — она свободно пожимает плечами, приближаясь к светловолосой.       Кира по-свойски вытянула руку, закидывая её на плечи Громовой. Мимолетные объятия заставили почувствовать себя живой на некоторое время.       — Мы в натуре подумали, что ты ласты отбросила, — о переживаниях одноклассниц она узнала ещё от Малышенко, но Медведева решила подтвердить слова шатенки. Всё-таки чересчур крепкий сон Громовой действительно пощекотал им нервы.       — Всё происходит к лучшему, слышала о таком? — поиски плюсов в собственной смерти прозвучали для одноклассниц шокирующе. Новосёлова поперхнулась водой, Вербицкая потеряла дар речи, расположившись на кровати подруги, а Кира и вовсе потерялась в лице, — Ты же хотела спать на первом этаже. Заняла бы мою койку.       — Не, спать на кровати покойника – хуйня затея, — узловатые пальцы девушки резко и внезапно взъерошивают мокрые волосы Громовой, на что та только усмехается, — К тому же, ты нам живой нужна.       — Как это мило и трогательно.       С актёрским мастерством у Сони никогда не было проблем, потому её слова прозвучали с ноткой сарказма и иронии. Кира же не смогла пропустить это мимо ушей. Влезать в словесную перепалка было по-детски – Медведева выявила новый способ воздействия на одноклассницу.       Схватив ту за ноги, она резко подняла её в воздух и стала кружить вокруг собственной оси. Головокружение не вызвало у Сони ни капли тошноты или злости, наоборот – насмешило до слез в уголках зелёных глаз. А приземление было довольно мягким, ведь Медведева усадила одноклассницу на второй ярус кровати. Вот только не своей. К Виолетте.       — Посиди, подумай над своим поведением.       Вместо очередной словесной колкости брюнетка высунула язык, болтая ногами в воздухе. Она планировала спуститься вниз и поговорить с Рони по поводу пропущенного испытания, однако быстро отвлеклась на другую вещь. Незаметным для других и таким приметным для Громовой, одним движением руки Виолетта извлекла упаковку игральных карт из наволочки.       — Сыграем?       Если придерживаться устава учебного заведения, то азартные игры здесь категорически запрещены. Но обыкновенные карты не сравнятся с сигаретами в сумке Киры, с алкогольной продукцией в чемодане Захаровой, которую не успели изъять, с бритвами в косметичке Ангелины. Поэтому отказываться от простого способа убить время было глупо.       — Давай.       Нежелание общаться с Малышенко не было связано с желанием победить скуку. К тому же, обыкновенная игра в дурака не сможет вызвать зависимость от шатенки. Да и попробовать найти с ней общий язык действительно стоило – всё-таки даже с Афанасьевой Соня наконец наладила взаимоотношения.       Нельзя сказать, что девушки стали лучшими друзьями после громкого конфликта. Скорее, они обращались к друг другу по надобности. Настя изредка просила одолжить ей футболку с американским персонажем, подкрепляя свое желание тем, что она является ярой фанаткой персонажа, изображенного на одежде. Соня же прибегала в комнату, где обитала Афанасьева, исключительно по той или иной потребности – спросить, в каком кармане её сумки находится зажигалка или ещё что-нибудь.       По крайней мере, такое общение было куда лучше, чем бесконечные конфликты и выяснения отношений.       Но сейчас не об этом.       Малышенко раздала карты.       — У тебя чё?       — Семёрка, — речь шла о козыре, который находился под всей колодой карт. Как выяснилось позже, у Громовой была меньшая масть.       — Ходи.       Козырными картами Соня не могла похвастаться: семёрка, десятка и дама. В надежде на дальнейший успех, она бросает самую мелкую, невлияющую на удачу, карту обыкновенной масти. Недолго думая, Виолетта отбивается теми же пиками, только больше на несколько единиц в плане цифр.       — Бито?       — Да отсосёшь, — Громова кидает новую карту, благодаря которой может запросто выйти победителем в первом раунде.       Карта за картой. Раунд за раундом. Девушки боролись за собственную победу, казалось, с кровью и потом. Пока Малышенко с задумчивым видом пыталась выбрать более подходящую масть для последнего хода, Громова спокойно наблюдала за её мимикой.       Беспокоиться о проигрыше ей было бессмысленно. С ранних лет, будучи ещё совсем юной, Илья научил её не только правильным тактикам игры, но и шулерству. Старший брат был довольно азартным человеком, а накапливать опыт в играх приходилось с помощью младшей сестры. Таким образом, он не только смог самостоятельно зарабатывать на подобных играх, но и научил Соню обводить вокруг пальца соперников.       И Виолетта не стала исключением.       Громова выиграла.       — Да ну нахуй... Как так? — возмущенный голос Малышенко невольно вызывает хитрый оскал на лице брюнетки. Взгляд янтарных глаз был ошеломленным при виде разбросанных на кровати карт после прошедшего раунда, — Откуда у тебя туз козырный?       — Глупый вопрос. Ясен хуй с колоды, — Громова непринуждённо пожала плечами, — А хочешь ещё фокус?       — Удиви, — усмехнувшись, Соня дёргает правой рукой. Из-под шёлкового рукава моментально вываливаются две карты, которые не были задействованы в игре. Они были не козырными, не имели особого веса для Сони, потому она ловко спрятала их в рукав пижамы, дабы забрать побольше козырных из игровой колоды, — Да пиздец какой-то!       — Умей проигрывать, Малышенко.       — Кому? Шулеру блять? — её возмущению не было предела. На протяжении всей игры она следила за действиями Громовой, однако так и не смогла увидеть, насколько ловко и незаметно она спрятала ненужные ей карты, — Научи хотя бы также мухлевать.       Действия брюнетки не были слишком сложными – достаточно воспитать в себе ловкость рук и умение подбирать подходящий момент для рискованного манёвра. Однако делиться опытом она не планировала. Всё-таки этот приём она учила с пелёнок, а раскрывать детские тайны не было в компетенции Громовой.       — Ты знала, что если секрет рассказать одному, а потом второму, то он уже не будет секретом? — слезая со второго яруса кровати, Соня блеснула зелёными глазами. Она была горда своей победой, пускай и нечестной.       Победить Виолетту в той или иной ситуации – значит показать, что мир не вращается вокруг неё. Победить Виолетту – значит спустись её с небес. Победить Виолетту – значит возвыситься над ней и снять корону с головы.       И Громова была довольна проделанной работой, ведь одной партией смогла доказать, что удача не бывает бесконечной. Особенно в случае с Малышенко.       — Да я серьёзно! Расскажи. Тебе чё западло?       Вдаваться в подробности, показывать наглядно собственный навык брюнетка не собиралась. Был способ гораздо интереснее, ведь с помощью него она сможет сильнее вывести Виолетту из себя.       — Давай сыграем ещё раз?       — Похуй, давай.       Новая партия.       «Дурак тусует колоду», «Дурак раздаёт карты», «На дурака ходят» – в данном случае Малышенко была рада остаться в дураках. При тусовании карт она будет спокойна и полностью убеждена в том, что Громова не загребла себе в рукав несколько козырей.       Однако в моменте новой игры она так и не заметила, в какой промежуток времени брюнетка вновь проявила шулерские способности. На протяжении всей партии татуированная пристально наблюдала за противницей, анализировала её мимику и движение рук – делала всёвозможное, чтобы узнать секрет нечестной игры.       Бесполезно.       В конце партии с шёлкового рукава Сони снова выпали три ненужные карты.       — Да ты гонишь что ли? Каким образом? — Виолетта всплеснула руками в воздухе.       Когда Громова только приоткрыла рот, дабы вновь прыснуть усмешкой на оппонентку, в комнату ворвалась Дарья. Её голос прошёлся настоящим ураганом по комнате, ведь внезапное испарение карт с кровати Малышенко нельзя объяснить чем-то паранормальным.       — Девочки, через двадцать минут вас ждут собранными внизу. Едете на второе испытание.       Недовольные возгласы. Стоны. Брань.       — Мы ещё не закончили, — грозится указательным пальцем шатенка, пока одноклассница спускается с железной лестницы вниз.       — Прими поражение достойно, Малышенко.