Люби меня этой ночью

***

{акт первый: нет чувств — нет боли}

° — Ты придёшь завтра? — Не могу. Подработка. — А послезавтра? — Не могу. — Подработка? Сынмин кивает, пряча глаза в изгибе чужой шеи. Втягивает напоследок сладковатый аромат разгорячённой кожи (лучше, чем сигареты) и неторопливо выскальзывает с постели. Обнажённое тело мигом жжёт холодом. Окна, как всегда, распахнуты настежь. Было душно, когда их открывали, но за то время, пока мир для двух безрассудных сердец отступил на второй план, погода изменилась. Капал мелкий дождь. Осень, чтоб её. Под нежным взглядом Сынмин облачается в помятую рубашку. Он не взял с собой ничего тёплого, хотя прекрасно понимал, какая осень непредсказуемая. Раньше он не был таким не предусмотрительным. — Приходи завтра, — шепчет Хёнджин. — Я буду ждать тебя. Он закусил нижнюю губу. Противно. Как же ему противно. И от себя, и от Хёнджина, смотрящего с щенячьей надеждой. Хёнджин… Джин-и… Личный хаос Сынмина, вскруживший ему голову. Самая сладкая его пытка. Длинные, вьющиеся волосы, разбросанные по смятой постели, опухшие от поцелуев губы и голое тело, частично прикрытое одеялом. От него даже в самую холодную пору веет теплом и комфортом. Сердце ноет от того, как сильно Сынмин желает послать всё к чёрту и остаться в их маленьком, уютном хаосе. Но упрямая трезвость побеждает, бросая безразличное: — Посмотрим. Мир встречает его серым дождём. Паршиво, думает Сынмин, надо было остаться. Но, подобно всем предыдущим разам, он не позволяет себе этого сделать. Проводит с Хёнджином всю ночь, позволяет себе растворяться в чувствах, сбегая от тревожной реальности, чтобы с рассветом разбиться об неё на полной скорости. Не переодеваясь, бредёт в универ. Чёртовы пары, чёртовы преподаватели, чёртовы одногруппники. Чёртов мир. Ему бы сбежать обратно в горячие объятия Хёнджина, такие необходимые по утрам. Но он себя удерживает. Отсиживает все пары и бежит на подработку. А потом к Хёнджину. И так день за днём. — Опаздываешь, Сынмин, — неодобрительно тянет Минхо, сверяясь со временем на наручных часах. Сынмин бормочет извинения, зная, что хён только на словах бывает злым. На деле он очень заботливый и понимающий, но редко кому удаётся разглядеть эту его сторону. Они неплохо общались на смене, обменивались шутками и не упускали возможности пожаловаться друг другу на жизнь. Не всерьёз, конечно. — Как же всё заебло, — плакался Минхо, привалив головой к плечу Сынмина. — Меня тоже. Они по традиции курили на улице, выдохшись после нервотрёпной запары и послав к чёрту всех и вся. Сынмин думал о Хёнджине. Вспоминал аромат, исходивший от его тела. Он всегда пах чем-то сладким и цветущим. Лучше, чем сигареты, которыми насквозь пропитался Ким. — Давай нашлём порчу на понос тем хуям в костюмах, чтобы жизнь этим пидорасам малиной не казалась. Минхо много матерился и также много курил. Любил котов, и его слова не всегда совпадали с его действиями. Он говорил, что ненавидит людей, но расстраивался, если не мог им угодить и поднять настроение. Они разговаривали на многие темы, но серьёзные они не затрагивали никогда. Сынмин выстроил дистанцию между ними. У него не было друзей, и он не стремился ими обзавестись. Родители находились в другом городе, и приезжал к ним Сынмин только на праздники. Хёнджин — единственный его близкий человек, удерживающий на плаву, и это пугает. Сынмин не любит быть зависимым. И ко всему прочему он знает — рано или поздно интерес Хёнджина к нему пропадёт. Конец неизбежный и вполне ожидаемый. Помня об этом, Сынмин старается не сильно привязываться и, бывает, неделями не даёт о себе ничего знать. Номерами они с Хваном не обменялись, своё место жительства Сынмин тоже не говорил. Никаких обязательств, единственная ниточка, связывающая их, это квартира Хёнджина. Сынмин приходит к нему, когда захочет, — когда захочет уходит. Когда-нибудь он пропадёт из жизни Хёнджина, затеряется среди толпы таких же бесцветных людей, и отыскать его не получится. Но Сынмин и не надеется, что Хван будет его искать, не такой уж он для него и важный. Хёнджин обладает притягательной внешностью, имеет много друзей и знакомых, о чём свидетельствуют множественные полароидные снимки, развешенные по стенам. И что его угораздило найти в таком невзрачном и нелюдимом Сынмине? Загадка. А Сынмин вновь отбивает ноги о порог квартиры Хвана. — Я чай купил. Фруктовый, как ты любишь. Глупый Хёнджин. Сынмин сидит в его кухне, уткнувшись щекой в колено. За окном вновь идёт дождь, вечно распахнутое окно впускает внутрь свежесть вечера. —Когда-нибудь ты так заболеешь. Закрывай окно хотя бы на ночь. — Тогда я начинаю задыхаться, — с улыбкой отвечает Хёнджин, разливая кипяток в кружки. — Холод меня не пугает, а вот невозможность дышать — очень. Вот так и проходят их вечера. Горячий чай, разговоры обо всём на свете и просмотр фильмов. Сначала сплетаются их души, затем, когда неприступный Сынмин оттаивает, он позволяет себе запустить пальцы в мягкие волосы Хёнджина. Невесомо провести ими по губам. Прижаться, поцеловать, крепко-крепко обнять. — Знаешь, — шепчет ему Хёнджин, тяжело дыша. — Без тебя я часто задыхаюсь. Поэтому и распахиваю окна, чтобы не задохнуться окончательно. Ты — мой кислород. Глупый… Глупый-глупый-глупый Хван Хёнджин. И не скажешь, что он старше. У них с Сынмином разница в четыре года, но ощущается она иначе. Наоборот. Хёнджин — романтичный фотограф, словно никогда не любивший школьник, потерял голову от холодного, безразличного ко всему миру студента-второкурсника. Сынмин заверяет себя, что это временно. Вскоре Хёнджин наиграется, утратит свой юношеский максимализм и женится на хорошенькой девушке, которая родит ему миленьких детей. А Сынмин вновь останется один. Его пальцы скользят к резинке домашних штанов Хвана. — Люби меня этой ночью, — хрипит Сынмин, доверительно прижимаясь щекой к обнаженной груди парня. Зажмуривается от сильного сердцебиения, не веря, что может служить причиной этому. Гормоны, всего-навсего бушующие гормоны. Он раскрывает перед Хёнджином своё тело, обнажая его. Но сердце открывает лишь наполовину, чтобы проще его было потом собрать. — Я люблю тебя всегда, — Хван покрывает поцелуями его плечи, руки, грудь, бёдра. Сынмин начинает понимать, что значит задыхаться от человека. Только вот Хёнджин задыхается без него, а Сынмин из-за него. — Не только ночью. — Как скажешь, родной. Сынмин отпускает все мысли, растворяясь в поцелуях и прикосновениях Хёнджина. Они любят друг друга всю ночь и на утро расходятся незнакомцами (вернее, так думает Сынмин, потому что «гормоны, всего лишь гормоны, я попросил тебя любить меня этой ночью, и ты молодец, Хёнджин, ты отлично справился»). А Хёнджин провожает его щенячьим взглядом, задерживает чужую ладонь с излишней нежностью в длинных пальцах и невинно-моляще шепчет: — Придёшь вечером? Сынмину хочется растаять в горящей любви такого глупого фотографа. Хочется раскрыть сердце, упасть в всегда раскрытые только для него одного объятия, ему хочется сломаться. Но вместо этого он выдёргивает ладонь и обувается. Холодно бросает через плечо: — Посмотрим. От Хёнджина пахнет цветами и уютом. К нему хочется возвращаться, даже когда понимаешь, что возвращаться не нужно. А от Сынмина пахнет сигаретами и холодным утром. Никто не любил его больше одной ночи, разбиваясь о выстроенные стены. Но и чувства Сынмина едва ли доживали до рассвета. Никогда прежде. А потом появился Хёнджин. Хван Хёнджин с его дурацкой улыбкой, родинкой под глазом, фруктовым чаем, босыми ногами и распахнутыми настежь окнами в любую погоду. Сынмина он раздражал до глубины души. Но возвращался к нему изо дня в день. Потому что до такой же глубины он его и желал. Желал, но не любил. Не любил ведь? Сынмин лишь на пару минут заскочил в пустую неуютную квартиру, принять душ и переодеться. Сколько дней он уже ночевал у Хёнджина и не менял одежду? Судя по косым взглядам одногруппников — достаточно. Ну и наплевать на них. Смена в кафе не удавалась с самого проклятого утра. Разбитый стакан, опрокинутый поднос, нагрубивший клиент — всё это выбивало из равновесия. Минхо недовольно цокал, но смотрел не с осуждением, а с кошачьим любопытством: — В каких ебенях ты витаешь? — подперев щеку ладонью, он ткнул вилкой в грудь коллеги. В самых что ни на есть далёких, мрачно думал Сынмин и, показательно швырнув фартук на барную стойку, вышел подумать о смысле жизни на улицу. Весь его смысл жизни сужался до одной ранимой и уязвимой персоны. Нет, мотнул он головой, выпуская облако сигаретного дыма, что это за глупые мысли? Никакой Хёнджин и не смысл. Просто голова забита одними воспоминаниями о нём. О том, каким нежным и неуверенным был его взгляд в момент пробуждения, в ожидании равнодушных ответов Сынмина. Сынмин — холодное утро и сигареты натощак. Хёнджин — песни плацебо, ланы дель рэй, ностальгия по непрошедшим дням и разговоры на кухне в три часа ночи. Он тёплый сладкий чай, тогда как Сынмин пьёт только обжигающе горячее кофе. Они несовместимы, но их губы так правильно находят друг друга. — Ты меня бесишь, — врывается в поток его переосмысления мягкий голос Минхо. Мягкий не потому, что беспокоится о состоянии коллеги (а может и беспокоится) и не потому что он добряк (может и добряк) и ему вообще глубоко поебать на переживания Сынмина, лишь бы работу свою хорошо выполнял (а может и не поебать, может и правда волнуется). Они как-никак больше полугода вместе бок о бок трудятся. Голос Минхо мягкий, потому что он всегда такой. — Как же хочется впихнуть всем этим соплежуем меню в глотку и наслаждаться их предсмертными хрипами, — вздыхает Минхо и стреляет у Сынмина сигарету, свои он где-то посеял, а за новой пачкой лень идти. И да, даже при этих пугающих словах его голос звучит мягко, будто он сказку ребёнку рассказывает. За это Сынмин его и ценит. — Эта выдра спросила, есть ли баклажаны в салате, — внимание! — с баклажанами! Нет, нахуй, нету! Советую заказать себе мозг и не ебать мне нервы! Сынмин ради приличия улыбнулся, и Минхо раздражённо цокнул: — Ну что с тобой сегодня творится? И не то чтобы состояние Сынмина как-то менялось последние полгода. Он всегда был задумчивым, пассивно-агрессивным и молчаливым. Но сегодня сильнее обычного. А всё из-за Хёнджина с его «буду любить тебя всегда». Ну кто так говорит, когда нет обязательств? Какая, к чертям собачьим, вечная любовь? «Я ничего ему не должен, — напоминает себе Сынмин. — Пусть делает со своей любовью, что хочет. Никаких обязательств. Нет чувств — нет боли». Но чувства есть, и они сильные. Сынмин пробуждается. Мотает головой и возвращается в реальность. Вот серое небо и скучное кирпичное здание на заднем дворе их кафе. Вот сигарета, дотлевающая до фильтра. Вот внимательный взгляд, прислонившегося (практически разлёгшегося) к стене Минхо. — Надеюсь, ты плюнул ей в рожу, — вспоминает, что должен как-то отреагировать на его жалобы. Такой у них негласный уговор. Не хуесосить клиентов в одиночку. Только вдвоём. Минхо расцветает кошачьей ухмылкой и довольно потягивается. — Неа, — лыбится он с хитрым прищуром. — Я плюнул ей в салат. Сынмин одобряюще бьёт его кулаком по плечу. — Баклажановый? — Баклажановый без баклажанов. Если бы Сынмин искал дружбу, он предложил бы её Минхо. Если бы искал любовь, то нашёл бы её в Хёнджине. Но Сынмин не искал ни того, ни другого. Он не привязывается к людям. Они непостоянные и всегда причиняют боль. Даже если не хотят этого. Нет чувств — нет боли. Но Сынмину больно от одного только понимания, что Хёнджин его ждёт. Сегодня, завтра, послезавтра — он будет ждать с преданной надеждой сколько потребуется. Даже если Сынмин не придёт ни сегодня, ни завтра, ни через неделю. Он будет ждать и тогда, когда ясность осознания, что Сынмин не придёт никогда, не сдавит горло, перекрывая доступ к кислороду. И за это Сынмин его глубоко ненавидел. И так же глубоко любил.

***

{акт второй: десять шагов навстречу}

Любить Сынмина сложно по утрам. Так же сложно, как и в обед, в будни, в ясную погоду и в жару — тогда и в объятиях не согреешь, и чаю не предложишь. Хёнджин не знает, что пьёт Сынмин исключительно горький кофе; с ним всегда — фруктовый чай (Хёнджин как-то купил, и Сынмин без задней мысли обронил, что он пришёлся ему по вкусу). С тех пор кухонный шкаф заполнен разными вкусами, фирмами и разновидностями чая. Да, Ким Сынмина сложно любить, но Хёнджин пока справляется на пять с плюсом. На сто процентов из положенных пятидесяти. — Ты же в курсе, что, исходя из всяких психологических штук, по правилам здоровых отношений и прочей херни, ты делаешь пять шагов и останавливаешься, предоставляя партнёру выбор — пройти оставшиеся шаги, остаться на месте или уйти, — скучающе тараторит Хан Джисон — лучший друг с пелёнок, сосед по парте и собутыльник в одном лице. Тату-мастер с настолько плавающим графиком, что не знай Хёнджин его вдоль и поперёк запросто, сделал бы вывод, что тот безработный. Но Джисон не безработный. Просто любит выпить в любое время дня и ночи. А Хёнджину порой надо выговориться и остудить голову. Потому что с Сынмином стало вдруг как-то слишком запутано. (Хёнджин любил и отдавал себе в этом полный отчёт) — Мне не нужны его шаги навстречу, — не краснея, лжёт, потягивая текилу. Джисон пьёт пиво. — Я сделаю все десять, если потребуется. (А Сынмин твёрдо дал понять, что у них никаких обязательств, а чувства исключительно на одну ночь) Тут Джисон благоразумно решает перейти на виски с колой. Хёнджин давится текилой, сжимая в нервных пальцах телефон. Сейчас он благодарен отсутствию в нём номера Кима — тогда бы он написал что-то глупое, свойственное всем пьяным влюблённым, по типу «скучаю» «давай увидимся» «хочу тебя поцеловать» «хочу прожить с тобой всю жизнь» Или, а это ещё хуже — названивал до самого утра и талдычил о большой любви. Сынмин назвал бы его придурком, бросая холодное: «Иди спать», прежде чем повесить трубку. А Хёнджин звонил бы снова и снова, до тех пор, пока не оказался бы в чёрном списке. Потому что да, он пьяный и влюблённый. Но номера нет. Нет номера, обязательств, чувств — ни хрена. Он и не заметил, как начал рыдать в мускулистую грудь Джисона, стуча по ней кулаками, сопливо проклиная всех парочек в мире — они влюблены и могут свободно кричать о своих чувствах, в то время как Хёнджину и шептать о них запрещено, но… — Я, блять, так его люблю! — выл, захлёбываясь в текиле и горьких слезах. — Мне нужны все пять его шагов! Нет — десять! Мне нужны его губы, внимание, нужна стопроцентная любовь со всеми обязательствами и чувствами! Джисон покорно, как подобает лучшему другу с пелёнок, мальчику с соседней парты и ахуенному собутыльнику, гладил его по спине, бормоча всякую успокаивающую чушь и ахуевал от жизни. Примерно в этот отрезок времени виски с колой сменились водкой. Его стопроцентной любовью оставался и останется алкоголь, и, глядя на размазанного неразделёнными чувствами друга, он был пиздец как благодарен себе, что не ввязывается в подобную секту психически больных. ° Хёнджин уверяет себя в норме ментального здоровья. Он мёрзнет из-за распахнутых окон, задумчиво разглядывает колыхающиеся на ветру лимонные занавески, дуя на горячий малиновый чай. ——И сдёргивает их нахрен —— Он промокает под дождём (у него есть и зонт, и капюшон, но ни то, ни другое не использует). Длинные пряди мокрых волос липнут к лицу, капли стекают по щекам к подбородку (и, конечно, это дождь, а не слёзы, вы что?), а в наушниках играет депрессивное дерьмо о больной любви и разбитом сердце. — Как убого, мне что, тринадцать? — фыркает под нос Хёнджин и включает плейлист заново. Он фотографирует небо, животных, случайных прохожих. Закрывает заказы, выпивает в баре с Джисоном, даже слёзно умоляет его набить татуировку. Затем трезвеет и передумывает. Но напивается следующим днём и умоляет вновь. Джисон с подобными эмоциональными качелями друга уже и не заморачивается, начиная вечер сразу с водки. — Слушай, я уже переживаю за тебя. — Да нормально всё со мной, — заверяет Хёнджин и начинает рыдать. — Заметно, — хмыкает Джисон, опрокидывая в себя стопку. С ментальным здоровьем Хёнджина всё нормально (относительно). Ну подумаешь, Сынмин неделю не приходил. —— А именно, семь дней, сто шестьдесят восемь часов и двадцать четыре минуты —— Не то чтобы Хёнджин вёл счёт (вёл, ещё как!), и его совсем не заботило, где Сынмина черти носят (заботило). Все семь дней сто шестьдесят восемь часов и двадцать четыре минуты заваливал себя работой, уборкой и без того чистой квартиры, одну за одной крутил песни в mp3-плеере, напивался в баре, уверяя, что не думает об этих самых семи днях, ста шестидесяти восьми часах и двадцати четырёх минутах разлуки. Он горделиво хвастался Джисону, что справляется… [он купил парфюм, каким пользуется Сынмин, и опрыскал им всю свою одежду и тело] … на все сто процентов! [прогуливаясь по городу посреди ночи, ноги сами завели его в круглосуточный в двадцати четырёх кварталах от дома, а губы непроизвольно назвали точную марку сигарет Сынмина] Если Сынмину угодно, он из пяти и шагу не сделает. [уже в квартире вспомнил, что шёл в магазин вообще-то за другим. но вместо того, чтобы вернуться, поджёг сигарету и наблюдал, как она медленно тлеет] Но Сынмин уже сделал эти шаги. Все десять. В обратную от Хёнджина сторону. ° И в один из очередных затянутых ожиданием дней кое-что меняется. Джисон не пил. Вернее, он не пил алкоголь. Хёнджин вопросительно вскинул брови на сок в его стакане, и Джисон как-то по-новому пожимает плечами. Хёнджин сначала удивился и не поверил своим глазам, но нет — он правильно заметил. Всегда уверенный в себе Джисон был смущён, как бывает смущён только влюблённый человек. — У меня вроде как свидание завтра, — нервно посмеялся себе под нос и отпил из стакана, отводя глаза. Хёнджин пожевал губы, покачал головой и пробурчал: — Предатель, — отставляя от себя мартини. Напиваться в хлам в прокуренном баре ещё сносно в компании друга. НО! Напиваться в хлам в прокуренном баре в одиночку — уже ощущается жалко. Он возвращается в пустую квартиру неприятно трезвым, и глупое сердце ноет от тоски, требуя тепла родного человека. Хёнджин пробует её унять — включает первую попавшуюся романтическую балладу из списка любимых песен Сынмина; поджигает сигарету, разбрызгивает парфюм, наполняя кухню его запахом; наливает в кружку фруктовый чай и ждёт. Часы тикают, минуты неторопливо ползут, а тоска не проходит. — Ну что не так? — недовольно требует у себя ответа, прижимая руки к груди. — Ты уже взрослый, самостоятельный мужчина, неужели не можешь справиться с разбитым сердцем? Квартиру обволок дух Сынмина, но сколько ни пытайся, а обмануться не получится. Хёнджин прекрасно понимал — Сынмина здесь нет. Его. Нет. Рядом. Боль скрутила новым узлом. Хёнджин сполз на пол под её тяжестью, обнимая себя руками и лбом прижимаясь к ножке стола. У него нет ни номера, ни адреса, ни любой незначительной личной вещи Сынмина. Ни-че-го. Его не раз участливо предупреждали о краткосрочности подобных отношений. Нудели что-то о использовании, поводе отвлечься, о том, что рано или поздно связь оборвётся — они ничем друг другу не обязаны и вольны исчезнуть в любой момент — и прочей ерунде (Хёнджин закатывал глаза и отключался от разговора ещё при словах — «дам тебе совет…») Ему не нужны советы. Ему нужен Ким Сынмин. Рядом. Спустя четырнадцать дней и триста тридцать шесть часов боль сменяется осторожной злостью. Осторожной, потому что Хёнджин не уверен, что имеет право злиться по-настоящему — до сбитых костяшек о стены, проклятий и сжатых зубов. Сынмин по-прежнему остаётся правым во всём. Он обозначил чёткие границы, выстроил стену, приоткрывал чувства ровно настолько, сколько требуется, и не давал никаких обещаний оставаться с ним навсегда. Хёнджин сам виноват в своей любви. И от этого злость только сильней. Он уже не напивается с Джисоном в баре, а приходит прямиком в его тату-салон, который неожиданно работает по конкретному графику, но о Сынмине не говорит. Потому что говорить больше нечего. Джисон набивает татуировку огненного дракона на спине клиента и бросает короткие взгляды на друга. Он нервничает, ёрзает на сиденье и, возможно, косячит с линиями. Не выдерживает: — Да, блять, скажи уже хоть что-то! Никогда прежде в их общении не было настолько громкого молчания. Хёнджин перебирает пряди волос, жуёт нижнюю губу, взглядом продолжая прожигать невидимую точку. — М-м… Как прошло свидание? Не то, что ожидал услышать Джисон, но нервозность сходит на нет, и линии дракона приходят в норму. — Нормально. Договорились на еще одно в эту пятницу. Хёнджин мычит в ответ нечто схожее на «понятно» и «круто». И возвращается к нервирующему молчанию. В эту пятницу будет четыреста тридцать два часа, как от Сынмина нет ни слуху ни духу. И Хёнджин злится, что вообще ведёт счёт. Спустя тысячу сто пятьдесят шесть часов и три свидания Джисона он скачивает тиндер. Спустя тысячу сто восемьдесят часов он целует парня, который не Сынмин, у входа в бар, где они выпивали. Спустя тысячу сто восемьдесят два часа они оказываются у него в квартире, не переставая целоваться по пути в спальню. Спустя тысячу сто восемьдесят пять часов он поджигает сигарету, но не позволяет ей тлеть. Он втягивает горечь, смешивая её с горечью своих слёз. Тиндер не помог ему отвлечься. Он всё ещё любил и, к сожалению, не был любимым. Спустя тысячу сто девяносто шесть часов опустевшая пачка летит в мусорный бак. Спустя тысячу сто девяносто шесть часов часов и тридцать две минуты он проходит двадцать четыре квартала, чтобы купить новую. А через тысячу двести девятнадцать часов в его дверь стучится взъерошенный Джисон и с горящими глазами пытается донести до отупевшего сознания Хёнджина сбивчивое открытие. Хёнджин хмурится и не понимает, какого чёрта от него вообще хотят. Джисон пыхтит и обхватывает руками его щёки. — Сынмин. Кофейня. Бегом! Вот и всё, что смог уловить Хёнджин, прежде чем сорваться на быстрый бег в чём был — домашних штанах и безразмерной футболке. Холодновато для ноября, но — боже — кого это нахрен волнует? Его догоняет звонок Джисона, и Хёнджин поднимает трубку только на третьем: — Придурок, — возмущается в трубку друг. — Хоть бы адрес узнал, прежде чем гнать. Хёнджин не затрудняется даже остановиться. — Сам… Сказал… Бегом, — замечает сквозь рваные выдохи воздуха. Джисон смеётся и называет адрес. И Хёнджин резко поворачивает обратно. До чего же глупо, думает он. До чего глупо! Кофейня, где работает Сынмин, оказывается всего в каких-то двух кварталах от его дома. Сложившись пополам, он силится выровнять дыхание, но замирает при виде родного — любимого — лица, разделённого всего лишь незначительной стеклянной стеной кофейни. Он забывает обо всех часах разлуки (серьёзно, сколько их там было?), о боли, злости, интрижке на ночь с парнем из тиндера. Забывает обо всём и всех. Его милый личный мучитель занят работой. Он относит заказы, улыбается коллеге с кошачьей усмешкой и совершенно не замечает уличного наблюдателя. Сынмин живёт свою жизнь, будто никакого Хван Хёнджина и в помине в ней нет. Ни единым намёком в мимике и движениях он не показывает, что разделяет боль Хёнджина из-за их разлуки. И это ранит неожиданно остро. Хенджин выпрямляется, зачёсывает растрёпанные волосы назад, сопровождая действие глубоким выдохом и прикрытыми глазами. Без чувств. Без обязательств. Они ничего друг другу не должны и вольны исчезнуть в любой момент. — Так тому и быть, — хрипит Хёнджин и, бросив на Сынмина последний — прощальный — взгляд, уходит прочь. Во время их отношений он выкладывался на все сто процентов из пятидесяти, делал навстречу десять шагов из пяти, тогда как Сынмин стоял на месте. Сейчас же Хёнджин обнулил все проценты, послал к чёрту все часы, и если Сынмину так угодно — сделал сто шагов назад. Если исчезать, то на равных. Ни номеров, ни адресов. А у Сынмина всегда было преимущество, которое не возражалось Хёнджином. Пара дней — и оживлённость квартиры переносится в коробки. Пара дней, и Хёнджин прощается с пустыми стенами, родной кухней и похолодевшей спальней. Их маленький мирок с Сынмином будет принадлежать кому-то другому. А Хёнджин начнёт сначала. Но уже в другом месте. °