Зверь человеку не товарищ

||— Скорее бегите на второй этаж. Заприте окна и закройтесь в спальне. — Без тебя? — Полина сжала руку Ромки. Я безвольно озвучил шёпоток вслух: — Я заберу Олю и поднимусь к вам. Ромка с Полиной спорить не стали. — Поторапливайся, братан. И они ушли, взявшись за руки. Их шаги затихли на лестнице. Остались только мы с Олей. Умолкли звери, только их когти чуть слышно скоблили доски. Голос в голове шептал: «Скорее! Она ничего не почувствует!» Я шагнул к сестре. Скрытый во мраке топор завис над моей жертвой. Я вспомнил, как подносил крошечную Олю к окну и как единственный нимб загорался вокруг её головы. Я не могу! Нет! Мышцы окаменели. Что-то чужое копошилось у меня в черепе, испепеляя воспоминания. Вместо Оли перед глазами возник кусок сочного мяса в таком же прекрасном ореоле света. Слюна потекла по моему подбородку. Ей будет не больно. «Иначе нельзя. Так всё устроено — твой черёд кормить.» Топор полетел вниз. — Тош... — в последний момент Оля распахнула глаза, а я ужаснулся: что я творю? || Ржавое лезвие продолжало лететь вниз, рассекая воздух и грозясь разрубить голову сестры, словно пластиковую игрушку. Ещё не поздно всё изменить! «Руби! Принеси угощение для нас всех!» Голос в голове твердил с моими мыслями в унисон. Голова закружилась, и я немного пошатнулся влево. Топор с глухим ударом вошёл остриём в дерево. Щепки мелко разлетелись по полу, Оля дёрнулась и, отшатнувшись, вжалась в угол. Голос смолк. С чердака начали спускаться два силуэта. Я попытался вытащить орудие, скрыть следы своего неудачного убийства, но его точно приварили. Вскоре рядом со мной оказались и Ромка, и Полина. — Тох, короче, ты как хочешь, но мы тебя одного не оставим... — Ромка молча уставился сначала на меня, затем на тесак, торчащий из-под настила, и наконец на Олю, прижавшуюся к стене и старающуюся пройти сквозь неё, провалиться в другую комнату. — Ты... Ты чё сделать собрался, Антоха? — Ромка повысил голос и спрятал охнувшую Полину за спину. Я потянулся рукой за топором. Не сам, а механически, как робот из кино. Рома сверлил меня взглядом и, заметив, как моя ладонь тянется к томагавку, сжал кулак. Я закрыл глаза. Ожидал, что если не открою, то всё это закончится. Удар в челюсть заставил меня очнуться. Я подпрыгнул на месте. — Тоха. Даже не думай! Совсем сбрендил, еблан? — Ромка схватил меня за воротник рубашки. Я не стал сопротивляться. Позволил ему оттолкнуть меня на кухню, швырнуть, как нашкодившего котенка. Вышедшая из шока Полина подошла к Оле. Отсюда было плохо слышно, о чём они говорили. Я сидел на промёрзшем дереве, прижав ладони вниз. В проёме показалась фигура Полины, которая закрывала от меня Олю. Голос больше не доставал. Вместо него был лишь то очень тихий, то заглушавший абсолютно всё гул. За дверью больше не было звуков. Баррикады на окнах выдержали, никто не пролез в дом. Всё стихло, только где-то далеко от нас еле слышно играла свой марш милицейская мигалка. Но она, вероятно, едет не к нам. Ко мне снова подошёл Ромка. Он опустился на уровень пола и взял меня за подбородок. На его лице виднелась смесь отвращения и страха, но больше, конечно, второго. — Зачем? Тоха, зачем ты это сделал? — Он дал мне пощёчину, как раз туда, куда пришлась его первая оплеуха. Щёку обожгло волной боли. По рубашке продолжала стекать тягучая слюна, и я попытался вытереть её рукавом. Безрезультатно. Я был зверем, таким как лев, который заметил одиноко стоящую антилопу посреди мёртвой пустоши. Но в моём случае львом я был только у себя в голове. Кулак снова впился мне в ухо. Всё зазвенело, поплыло. Ромка продолжал спрашивать меня о чём-то и постоянно смотрел в сторону Полины. Та держала Олю на руках, стараясь убаюкать, и подставляла палец к губам. Наконец я смог расслышать, что именно от меня хотели, и принял попытку ответить. — Я... Я не хотел. Они... Они пообещали, что уйдут. Им мясо. Нужно. — Я замолчал, ожидая, что товарищ меня поймёт. Я же хотел спасти их жизни! Разве он не должен быть благодарен мне? Но ответ пришёл сам собой, когда я вновь увидел сжавшуюся, словно до размеров атома, сестру. Нет, не должен. Никогда и ни за что. — Э, не, брат. Так дело не пойдёт. Ты совсем из ума выжил, блять! Единственное, что отделяет мою бабочку от твоего живота — это нежелание оставлять твою сестру без тупого брата. — Ромка кивнул на место, где лежала его куртка. Там, где-то рядом с сердцем, во внутреннем кармане лежало холодное лезвие. Такое же безжизненное, как и лицо Ромки. — Мы дружно сделаем вид, что этого не видели. Но ты... — Он ткнул мне пальцем в грудь и надавил. — Ни на шаг от меня, понял, блять? — Ромка убрал руку и принялся отряхивать невидимые пылинки с одежды. — Я... Я да. — только и смог выдавить из себя. К горлу подступил комок. Хотелось разрыдаться прям тут. Лечь на пол в позу креветки и плакать навзрыд, надеясь на то, что кто-то меня пожалеет. Вдруг в дверь снова забарабанили. Так сильно, что одна из досок, державшая оборону на окне, выпала и с треском ударилась о кухонный стол. Я вздрогнул и поднялся на ноги. Ромка покачал головой и направился в сторону Полины и Оли. Я поспешил за ним, не заглядывая в окно, боясь увидеть зверей вновь, боясь снова получить предложение, от которого не смогу отказаться. Маска зайца, всё это время лежавшая на полу под стулом, отправилась мне в руки. Почему-то с ней мне было чуть спокойнее. Когда мы все оказались в коридоре, дверь уже выбивали. Я метнул взгляд в сторону топора, и Ромка, заметив его, сам подошёл и с усилием вынул его, будто меч короля Артура. — Рома, я не хочу умирать, пожалуйста! — Полина сжала Олю ещё крепче и со слезами на глазах смотрела на Ромку. Тот стиснул зубы от страха и гнева и поднял оружие над головой. Мне защищаться было нечем, бабушкины заговоры здесь были бессмысленны. Оставалось только надеяться на силу Ромки, которая была, конечно, кратно меньше зверья, что ломилось к нам в дом. Громыхнуло. И одновременно с этим в доме зажёгся свет. Это дверь сорвалась с петель, раскидывая труху. Пыль поднялась по комнате, она ела глаза. Я было зажмурился, но это приравняло бы мои шансы выжить к нулю. Полотно, как санки, проехались по коридору. Они здесь! Пришли, чтобы сожрать одного из нас или всех разом. Я подвёл их. Не подготовил мяса. Я повернулся, чтобы встретиться лицом к лицу с чудовищами древнего леса, и закричал на появившиеся в дверном проёме фигуры: — Я ваше угощение, твари! Берите меня, оставьте ребят! — Я раскрыл руки и готов был броситься на зверей. — Дети, все живы? Антон, мы до вас еле добрались, твои родители... — На пороге дома стоял Тихонов, держащий в руках пистолет. Он запнулся на полуслове и уставился на нас. Позади него сдавленно вскрикнул пожилой милиционер, кажется его фамилия была Доронин. — Вы... Вы что тут забыли? — Тихонов отошёл от шока и прислонился к стене. Где звери? Где те, кто готов был сожрать нас живьём? Они тут? Просто прячутся, ждут, пока мы потеряем бдительность? Нет, меня не проведёшь. Сейчас я всем им покажу! Я сделал шаг в сторону лейтенанта, сзади послышалось тяжёлое дыхание, и сильная рука рывком вернула меня на место. Ромка подошёл к Тихонову и что-то сказал ему на ухо, но с моего положения не было слышно ни звука. Милиционер закивал головой, изредка поглядывая то на меня, то на Полину с Олей. Ромка закончил свой рассказ и отошёл в сторону. Тихонов кивнул Доронину, и тот, хмыкнув, удалился из проёма. — Ребят, давайте все в участок, там разберёмся. — Это было не предложение. Лейтенант забрал Олю, укрытую одеялом и маленькой подушкой, после чего направился на выход. Полина посеменила за ним, накинув на себя своё пальто, а Ромка, не сводя с меня пристальный, душащий взор, жестом показал идти перед ним. Он одевал куртку и делал это так медленно, что, казалось, специально. Чтобы напугать меня. Ведь бабочка всё ещё там. И она готова в любую секунду раскрыться и пробить мне лёгкое. Я сглотнул. Взял куртку подмышку, сил её одеть не осталось. Шапка лежала в кармане, но на холод я вышел в одной рубашке. Топор оставался в руках Ромки, и когда мы оказались на улице, он выкинул его в снег. До машины было совсем немного, её мигалка не светила, а фары оставались выключенными. Тихонов подозвал меня и собирался вручить мне Олю, но Ромка плечом оттолкнул мою тушу так сильно, что я чуть не свалился в сугроб, и, взяв сестру на руки сам, передал её Полине. В замёрзшем стекле виднелось лицо Доронина, который копошился в бардачке, пытаясь что-то отыскать. Лейтенант сел на переднее сиденье, а мы устроились сзади. Я смахнул с белых локонов хлопья снега, что безостановочно лил наружу. Рукой потянулся к Олиным волосам, но Ромка меня одёрнул. Он колол меня глазами, заставлял съёживаться под его молчанием. Оно было хуже, чем если бы Ромка начал бы кричать. Обвинил в сумасшествии, рассказал всё Тихонову — и прощай жизнь... Но судя по реакции лейтенанта, он ничего не знает. Почему? Почему Ромка меня не сдал? На этот вопрос ответа не было, да и думать над ним не хотелось. Не хотелось вот вообще ничего. Я прижался затылком к стеклу и закрыл глаза. Кажется, вот-вот усну, но что-то мешало. То ли тихий, но всё же слышимый говор милицейских, то ли Ромка, не дающий выдохнуть без страха, то ли ещё что-то не давало расслабиться. Голова загудела, как гудок паровоза. Продолжительностью в несколько секунд и практически нулевым перерывом. Я чуть не убил Олю. Хотел отдать её на съедение зверям? Что за голос в моей черепной коробке? Куда ушли монстры? Почему я превращаюсь в чудовище? Я не хочу быть как они, но не могу даже предполагать каких-то намёков на ответ. УАЗик заурчал, заохал, Тихонов вдавил педаль газа, и машина отъехала от дома. От того места, где когда-то давно царила семейная идилия. Тогда, когда мама была Олиного возраста. Перед глазами стояла нацарапанная внизу стола надпись: «Карина». Эта картина осталась единственным счастливым воспоминанием, связанным со старой хатой. Я почему-то чувствовал, что покидаю не крепость, а тюрьму, в которой сидел со дня приезда в эту глушь. Мы ехали так, как будто собирали все ямы, кочки, подпрыгивали на ухабах. Это не будило сестру, она продолжала мирно посапывать, не замечая ужаса вокруг. Тихонов вдруг сбавил ход, и когда мы выехали на прямую, как стрела, заснеженную дорогу, повернулся к нам. Он долго рассматривал Олю, хотел удостовериться, что она точно не услышит тех слов, что он сейчас скажет. — Антон. Мне очень жаль... Твои родители... Буран. Они погибли в автокатастрофе. — Лейтенант наклонился ко мне, запах дешёвого одеколона заполонил носоглотку. Его тяжёлый, полный сочувствия и доброты взгляд устремился к Оле. Он открыл рот, хотел сказать что-то ещё, но Доронин хлопнул его по плечу, призывая смотреть за дорогой. Тихонов поспешил отвернуться, а я опустил голову вниз. Во всей этой суматохе, с голодными тварями, угощениями, я совсем забыл про родителей. Они должны были вернуться ещё давно, но теперь... Не вернутся никогда. Никогда. Это ужасное слово эхом отозвалось где-то вдалеке. Мамы и папы больше нет. Влажные капельки струйкой побежали по свитеру. Он стал неудобным, колючим и отталкивающим. Мама подарила мне его в честь какого-то праздника, ещё давно. Я с тех пор так и не вырос, и она до сих пор мне хороша. Руки упёрлись в твёрдые сидения. Я сжал их, костяшки побелели, я упёрся головой в стекло. Оно завибрировало, зашевелилось. Слёзы текли ручьём. Я начал тихо поскуливать, точно Жулька, убитая мною совсем недавно. Как собака, которую накормили, а затем пнули под хвост. Я зажал рот, чтобы не издать истошный вопль и не разбудить сестру. Нет. Она не может знать. Не должна. Её маленькое, доброе сердечко не выдержит жестокости судьбы. Я не должен её разбудить. Пусть она видит только хорошие сновидения, пусть у неё всё будет хорошо! А у меня? У меня будет хорошо? Я не думал над этим вопросом, как мантру вбивал в себя мысль, что Оля важнее. Что её здоровье и благополучие — это самое главное. Я укусил руку. На коже остались два маленьких полумесяца, она побагровела, будет большой синяк. Я застонал от боли, но не от физической. Родители были моей опорой и поддержкой, и несмотря на ужасное слово на букву «р», к которому всё и шло, я любил бы их одинаково. Я представил себя возле двух деревянных гробов. В одном видно лишь лицо мамы, спокойное и умиротворённое, какой я не видел её уже давно. Врачи бы собрали её и папу как пазл, сделав красивую оболочку. Представил отца в чёрном костюме и с руками, сложенными на груди. Картинка поплыла, лица родителей исказились, их рты одновременно повторяли: «В НАШЕЙ СМЕРТИ ВИНОВАТ ТЫ!». Я помотал головой. Капли разлетелись в разные стороны. Полина, до этого державшая Рому за руку, встала. Ромка схватил её за куртку и что-то сказал, но она только отмахнулась. — Ром, ты разве не видишь, что ему плохо? Да, то, что он сделал, это ужасно, но каким бы плохим ни был человек, его горе не должно становиться твоей радостью. Так всегда дедушка говорит. — Полина вырвалась и подошла ко мне. Положила руку на спину, глаза Ромки бегали по мне, щупали. Но, казалось, он задумался над словами возлюбленной. Полина наклонилась и начала шептать мне на ухо: — Антош, мне очень жаль, что твоих родителей... что их больше нет. Ты очень неправильно поступил, что попытался принести в жертву свою сестру, Антон, это ужасно. Я могу понять тебя, но это очень тяжело. Просто знай, что я не стану к тебе как-то хуже относиться и смогу что-то сделать, если будет нужна помощь. Не опускай руки. Мы рядом. — Она провела пальцами по моему позвоночнику и удалилась обратно к Роме. Тот бубнил что-то себе под нос и отвернулся от Полины, и у них завязалась небольшая ссора. Я не стал в неё вслушиваться: желание просто существовать в мире, где я никогда не услышу уставшего голоса матери или мудрых советов отца, полностью пропало. Ромка всё время косился на меня. Он уже перестал спорить с Полиной и, насупившись, поглядывал то в окно, то мне в глаза. Поездка ощущалась вечностью. Тихий шёпот милиционеров, который невозможно было расслышать, нагонял тоски. Мне хотелось верить, что это всё сон. Что где-то там, далеко, в заснеженной пурге едет папина машина. Они просто задержались: лопнуло колесо или кончился бензин. Сейчас всё будет хорошо. Они вернутся, и окажется, что все всё напутали. Все живы, и никто нигде не разбивался. Так всегда было в мультиках. И в старых, и в новых, и даже в ещё не вышедших всегда добро побеждает зло. Питер Пэн, Маугли — они же не могли врать! Детская наивность постепенно разрушалась. На место неё приходило осознание своего положения. Пустота и обречённость заполонили каждый атом, каждый миллиметр тела. Я не до конца понимал, что будет дальше. Когда мы приедем в полицейский участок. Нам выдадут справку и отправят в детский дом. В приют, в место, которое для меня было кошмаром, по ужасу превосходящим подкроватного монстра? Что будет с Олей? Что будет со мной? Ответа не последовало. Голос больше не появлялся, но его присутствие чувствовалось под кожей. В маленьких зазорах, куда не проникает ни свет, ни тьма. Маска лежала под курткой. Она слегка светилась, подсказывала, что стоит её надеть — и все проблемы мигом исчезнут. Можно будет снова полетать в лесу, допрыгнуть до луны и... Я помотал головой. Смотреть на маску было тошно и противно. Она гипнотизировала, манила своим блеском. Заставляла гул в черепе усиливаться, а мысли спутываться в большой толстый клубок. Я задвинул её подальше. Нельзя было поддаваться искушению, нельзя было даже думать о ней. В попытке отвлечься я снова повернулся к друзьям. Полина сидела, отвернувшись от Ромки, и глядела своими глазами, когда-то светившими цветом морской волны, но теперь посеревшими и потерявшими свою насыщенность. Ромка сидел поодаль, подперев рукой подбородок и прожигая дыру взглядом в Полине. Новость о гибели моих родителей ударила и по ним. В воздухе витал запах молчаливого ужаса, который вот-вот готов вырваться наружу. Ребята не разговаривали друг с другом. Вероятно, поссорились. Причиной этому, конечно, был я. Ромка вдруг развернулся и резко поднялся с места. УАЗик тряхнуло на ухабе так, что зубы стукнулись. Ромку швырнуло в сторону, он с размаху упёрся ладонью в потолок, оттолкнулся и, как пружина, продолжил идти ко мне, не сбавляя шага. Когда он оказался совсем близко, то присел и, уперевшись рукой в обивку, принялся говорить. — Тоха, ты это... Не держи зла. — Он цедил сквозь зубы, словно говорил не он, а что-то внутри. — Нам... Мне очень жаль твоих родителей, это большое горе... — Сейчас он говорил не сбивчиво, а с расстановкой, будто заранее заучивал текст, но в то же время не выплёвывал слова. Не хотел поскорее закончить, а наоборот, замедлился и говорил чуть тише, боясь собственного проявления поддержки. — Ты можешь на нас... положиться. Мы — с тобой. — Он замолчал, знаменуя окончание диалога. Краем глаза я заметил, что Полина теперь смотрела на нас, одобрительно кивая Ромке. Я бросил тихое «Спасибо», и Ромка отправился на своё место, вновь оставив меня наедине со своими мыслями. УАЗик больше не трясло, лишь изредка машину заносило, от чего милиционер постарше ругался в рукав. Внезапно машина встала. Я глянул в окно. Сквозь толстое, замёрзшее стекло, покрытое тонкой коркой, и обильный снегопад еле виднелся милицейский участок. Тихонов вышел из машины и открыл нам дверь. — Конечная, вылезаем. Антон, надень куртку, отморозишь себе всё. Ещё одного... Я не перенесу. — Вновь я услышал прокуренный голос, но вылезать из салона не спешил. Первой мы пропустили Полину, которой Тихонов помог спуститься на дорожку, которую так сильно замело снегом, что она превратилась в большой сугроб. Я потянулся за курткой, но вовремя вспомнил про маску, которую лейтенанту точно не стоит видеть. — Мне н-не холодно. — Я взял куртку в охапку и посмотрел на Олю. Со всеми ссорами и разговорами я совсем забыл про неё. Ромка преградил мне путь. Он выглядел как ходячее олицетворение фразы: «Доверяй, но проверяй». Тихонов лишь коротко вздохнул и залез в качающийся УАЗик. Он взял сестру на руки и вынес её на улицу. Ветер завывал, деревья гнулись, как картонные, а снегопад только усиливался. Он что-то шепнул Доронину, и тот пошёл к багажнику. Ромка рукой указал идти первым. Я послушно побрёл к двери, а он шёл сзади, но больше не держал руку в кармане, сжимая нож-бабочку. Дверь захлопнулась, и теперь я ощутил дубак, что витал на улице. Около дома голова была слишком забита мыслями, и я не мог почувствовать температуру. А сейчас каждый шаг сопровождался десятком стуков зубов и трясущимися конечностями. Позади я услышал хруст, напоминающий хруст человеческих костей. Нет! Это всего лишь Доронин с лопатой наперевес наступал своими ботинками по белоснежному ковру. Его следы тут же заметались ещё одной порцией снега, глазам было больно, на ресницах скапливался лёд, который нельзя было убрать руками. — Что же снега так много, ни черта не видно! — Милиционер ударил лопатой в сугроб и принялся расчищать дорожку. — Идите так, в участке тепло хотя бы, а то тут чистить до следующей зимы, ей-богу. — Доронин кивнул Тихонову, и тот, с тяжёлым вздохом, пошёл в сторону участка, закрывая Олю от ветра. Внезапно он остановился, подозвал Ромку и отдал ему сестру. Тот недоумённо хлопал глазами, не понимая, что собирается делать лейтенант. Милиционер снял свою куртку и укатал в неё Олю. Его плечи вздрогнули от холода, но он промолчал. Взвалив Олю обратно, Тихонов продолжил путь, изредка прикрывая лицо ладонью. Сзади раздался кашель пожилого милиционера. Он чуть не выронил лопату, но тут же поспешил заверить, что с ним всё в порядке. Тихонов выругался и прибавил шаг. Вскоре мы оказались около двери на белом крыльце. Лейтенант с минуту звенел старым ключом, пока наконец не послышался заветный щелчок и дверь со скрипом распахнулась. Мы убежали в участок и быстро закрыли дверь, чтобы снега не намело внутрь. Я уже не чувствовал пальцев, всё тело онемело, и единственным желанием было прижаться к тёплой батарее. Но я не мог этого сделать. Просто сел на расцарапанный стул, обитый кожей и пахнущий стенами больницы. Спинка казалась мне холоднее, чем ветер на улице, а я, плюхнувшись, будто врос в него. Подняв глаза к серому потолку, на котором мигала большая лампа, издавая убаюкивающее жужжание, я наконец выдохнул. Тусклый, приглушённый свет отправлял меня в объятия сна, но я ударил себя ладонью по щеке. Та покраснела, но спать перехотелось. В этот момент я оглядел сам участок. Мы здесь уже были с Ромкой, когда нашли этот чёртов чёрный гараж. Это — единственный шанс того, что я не сошёл с ума. Рома тоже его видел, даже потрогал, так что скорее всего он был реальным. За то короткое время, что нас не было, в участке не изменилось ничего. Всё та же металлическая клетка с одинокой лавкой внутри; вырезки из газет, лежащие на дубовом столе, и недопитый напиток там же; какие-то бумаги, новостные сводки, номера и всё то, что есть абсолютно в каждом полицейском участке. Ромка сидел на маленькой табуретке, облокотившись на стену, и прижав к своему плечу Полину. В его куртке поблёскивал холодный металл, готовый войти в мою плоть в любую секунду. Глаза его были полны обиды и ненависти, они вылезли из орбит, а потому Ромка опустил взгляд в пол. Полина же смотрела на меня сочувственно и даже жалостливо. В уголках её глаза собралась влага, которую та не спешила убирать. Тихонов в это время открыл клетку и положил туда Олю, накрыв её шерстяным одеялом. Лейтенант словно не обращал на нас внимание, был сосредоточен только на моей сестре. Он искал что-то в тумбочке, и услышав: «Наконец-то», вырвавшееся у него, я увидел блистер с таблетками. Тихонов раздавил одну таблетку в кружке горячей воды и подошёл к Оленьке. Та всё ещё спала, но милицейскому удалось напоить её лекарствами. — Жаропонижающее. — хрипло ответил он на незаданный вопрос, а затем выдохнул. Он подошёл к столу и отхлебнул остатки из стакана. Поморщившись, он проглотил жидкость — судя по цвету, это было кофе — и присел на свой стул. — Что будем делать с твоими документами, Антон? — Он задал вопрос в пустоту. Отвечать не хотелось, да и не требовалось, наверное. Что можно сделать? Оформят и нас с Олей в... В приют. Туда, где... Где хуже, чем везде. Я сжал кулаки и чуть было не сплюнул на пол. — А нам-то чё делать, а? — грубо спросил Ромка, исподлобья глядя на Тихонова. Тот тяжело вздохнул и, набрав воздуха в лёгкие, ответил: — Здесь сиди, или ты в обезьянник хочешь? Я устрою. — Лейтенант был темнее тучи, он сильно тёр глаза, от чего те стали ярко-красными. — Ой да чё сразу обезьянник-то? Ну правда, чё мы тут делаем? — Милиционер нахмурился и замахнулся для удара ладонью по столу, но вовремя осёкся. — Да вы же друзья его! У вашего друга страшное горе, поддержите его в конце концов! — Ромка фыркнул и отвернулся к Полине, ища поддержки. Но она только кивнула Тихонову: — Ром, он прав, и ты сам это понимаешь. — Не найдя союзника, Ромка был вынужден принять своё поражение. Может, потому что у него действительно что-то щёлкнуло, а может, потому что хотел подлизаться к Полине. Но мне было всё равно на их поддержку. Ведь никакие, даже самые тёплые и полные надежд слова не вернут мне родителей. Я отвернулся к окну. Снег, будто пух, падал на подоконник и медленно оседал, образовывая маленькие сугробы. Узоры на окнах, напоминавшие расписные игрушки, завораживали. Вспомнились слова бабушки о том, что это Дед Мороз приходит и оставляет узоры на каждом окне. Лес тёмной стеной стоял вдали. Видны были деревья всех мастей и размеров, от маленьких ёлочек до огромных берёз. Глаза прыгали по кронам деревьев, как вдруг споткнулись. Белые от снега деревья резко сменил огромных размеров чёрный прямоугольник. Секунд пять мне понадобилось, чтобы распознать в этой фигуре «его». Это чёрный гараж, сомнений быть не может! Он нашёл меня! Маска, спрятанная под курткой, запульсировала, начала слегка жечь руку. Что-то в недрах сознания подсказывало: «Надо идти». Я аккуратно поднялся и натянул на себя куртку. Маску я спрятал в ней же и застегнулся наполовину, двинулся в сторону двери. — Я подышать. Воздухом. — констатировал я и вышел в проход. Никто не спрашивал зачем и почему. Боялись, может? Рука схватила холодную ручку двери и отворила её.