Тонкая нить: Соединяя разрушенное

В то же утро, в дровяном сарае на задворках пика Цинцзин, просыпался Ло Бинхэ. Проснулся он от ощущения, будто его накрыло шёлковым покрывалом, тёплым и невесомым. Ещё не открывая глаз, он понял — это запах. Густой, сладкий, тягучий, он обволакивал со всех сторон, просачивался сквозь поры, растекался по венам, заставляя сердце биться медленнее, а мысли — таять, словно снег на ладони. Он улыбнулся, так и не разлепив век. Внутренний альфа, обычно дикий и неспокойный, готовый в любой момент оскалиться и броситься в драку, вдруг затих. Свернулся клубком где-то под рёбрами, довольно заурчал и замер в блаженной истоме, как сытый кот на солнцепёке. Ло Бинхэ и не знал, что его зверь способен на такое. Оказывается, способен. Оказывается, достаточно просто правильного запаха. Он потянулся, нехотя разлепил ресницы и уставился в потолок своего дровяного сарая — серый, щелястый, привычный до мельчайших трещин. Ничего не изменилось. Всё та же солома под боком, всё тот же холодный воздух из щелей, всё та же убогая обстановка. Но пахло здесь сейчас так, что хоть золотом стены обивай. Ло Бинхэ прикрыл глаза снова, пытаясь поймать ускользающий аромат за хвост, удержать его в памяти, разобрать на составляющие. Там было что-то травяное, горьковато-свежее, как бамбук после дождя. И ещё — тёплое, пряное, чуть терпкое. И всё это вместе складывалось в нечто совершенно особенное, отчего хотелось дышать глубже, вдыхать до ломоты в лёгких, вбирать каждой клеткой. Он уже чувствовал нечто подобное. Когда-то. Где-то. Память услужливо подкидывала обрывки — чей-то силуэт, взмах рукава, холодный голос, от которого по коже бежали мурашки. Но стоило сосредоточиться, как образ рассыпался, оставляя после себя только щемящее чувство потери и этот проклятый запах, который никак не хотел привязываться к конкретному лицу. Ло Бинхэ вздохнул и сел на соломе, запуская пальцы в спутанные волосы. Когда-то давно он избавился от заблуждений относительно клейма истинности. Живя на улице, он видел множество пар, связанных подобными узами, и многие из них не были счастливы. Зачастую они просто ненавидели друг друга и без труда расставались. Именно поэтому он не стремился к поиску своей пары. — Да что ты знаешь? — буркнул он сам себе. Зверь внутри обиженно засопел и затих. Но где-то глубоко, на самом донышке души, уже занозой засело это липкое, навязчивое чувство — что сегодняшнее утро изменило что-то важное. Ло Бинхэ тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли, и принялся натягивать ханьфу. Сегодня у него были планы: сначала тренировка, потом город с Нин Инъин. И никакие призрачные запахи не должны были ему помешать. Шэнь Цинцю, глава пика Цинцзин горной секты Цанцюн, был известен своей непримиримостью к окружающим. Люди говорили — ледяное сердце, каменная душа, бесчувственный ублюдок. Он слышал эти шепотки за спиной годами и давно перестал обращать внимание. Если бы они только знали, через что прошло это "ледяное сердце", прежде чем научилось ничего не чувствовать. Его ненависть к людям имела глубокие корни. Корни, что тянулись из детства, где каждый день был борьбой за выживание. Где улыбка означала удар, доброе слово — ловушку, а протянутая рука — только затем, чтобы больнее ударить, когда подойдёшь ближе. Себя он давно причислил к хищникам. Выжить можно было только так. Однако в его жизни были исключения. Люди, которые заставили его поверить — хотя бы на миг, — что мир может быть другим. Каждый из них оставил в его душе шрам, который не заживал годами. Первый — Юэ Цинъюань. Шэнь Цинцю до сих пор помнил тот день, когда впервые увидел его. Ему было тогда всего четыре может быть пять — он уже и не помнил точно, сколько прожил на этих холодных улицах. Грязный, голодный, затравленный зверёныш, который выживал среди таких же оборванцев, где каждый кусок хлеба приходилось вырывать зубами, а каждый новый день мог стать последним. Его били старшие беспризорники, прогоняли торговцы, плевали вслед прохожие. Он уже почти смирился с мыслью, что умрёт здесь, в этой грязи, никому не нужный и никем не оплаканный. А потом появился Юэ Цинъюань. Такой же оборванец, такой же грязный и голодный, но с глазами, в которых всё ещё горел свет. Он был старше всего на пару лет, но для маленького Шэнь Цзю стал целым миром. — Эй, мелкий, — сказал он тогда, протягивая руку. — Ты чего тут один сидишь? Идём со мной, я нашёл место, где можно согреться. У меня есть немного хлеба, я поде. Шэнь Цзю не поверил. Он уже знал, что добрых людей не бывает, что за каждым добрым словом скрывается подвох. Но Юэ Цинъюань просто ждал, не убирая руки, и в его глазах не было ни насмешки, ни жестокости — только что-то тёплое и родное, чего Шэнь Цзю никогда раньше не видел. И он поверил. Юэ Цинъюань не просто спас его — он вырастил его. Годы, проведённые рядом с ним на улицах, стали для Шэнь Цзю временем, когда он впервые узнал, что такое тепло, забота и безопасность. Они спали вместе, прижимаясь друг к другу, чтобы не замёрзнуть холодными ночами. Юэ Цинъюань всегда отдавал ему лучший кусок, если им удавалось что-то раздобыть. Закрывал своим телом, когда на них нападали старшие беспризорники. Учил его прятаться, воровать, выживать — всему, что умел сам. — Ты мой младший брат, — говорил он, когда Шэнь Цзю спрашивал, почему он так заботится о нём. — А братья должны заботиться друг о друге. Понял? Шэнь Цзю кивал и прижимался к нему крепче. У него никогда не было брата. У него вообще никого не было — до встречи с Юэ Цинъюанем. А потом пришли работорговцы. Шэнь Цзю плохо помнил тот день — только крики, боль в заломленных руках и лицо Юэ Цинъюаня, искажённое ужасом и отчаянием. Его затолкали в клетку, повезли куда-то, продали. Он оказался в поместье семьи Цю — не как слуга, не как работник, а как вещь. Игрушка для развлечения хозяина, который оказался хуже любого уличного пса. Но перед тем, как его увели, Юэ Цинъюань успел крикнуть: — Я найду тебя! Слышишь? Я обязательно вернусь за тобой! Жди меня! Шэнь Цзю ждал. Господин Цю Цзяньло был жесток. Он бил Шэнь Цзю за малейшую провинность, морил голодом, заставлял работать до кровавых мозолей, а по ночам... по ночам происходило то, о чём Шэнь Цзю старался не вспоминать даже спустя десятилетия. Он кричал, плакал, звал своего старшего брата, умолял о помощи — но Юэ Цинъюаня не было рядом. Но Шэнь Цзю ждал. Он верил, что старший брат придёт. Верил так сильно, что это помогало ему не сломаться окончательно. Он считал дни, царапая стены своего закутка. Он шептал имя Юэ Цинъюаня по ночам, когда боль становилась невыносимой. Он держался за это обещание, как за единственную ниточку, связывающую его с жизнью. Дни складывались в недели. Недели — в месяцы. Месяцы — в годы. Юэ Цинъюань не возвращался. Шэнь Цзю не знал когда его брат вернётся. Он просто ждал. Но с каждым днём ожидания вера в его груди истончалась, покрывалась трещинами, пока однажды не рассыпалась в прах. В ту ночь, когда господин Цю снова пришёл к нему, Шэнь Цзю не заплакал. Не закричал. Он просто смотрел в потолок пустыми глазами и думал: «Меня никто не спасёт. Он не придёт. Я никому не нужен». А потом в комнате вспыхнул огонь. Шэнь Цзю не помнил, как это случилось — то ли опрокинул светильник в борьбе, то ли само пламя родилось из его отчаяния. Помнил только жар, запах гари и лицо Цю Цзяньло, искажённое ужасом, когда огонь охватил его одежды. Цю Цзяньло горел заживо. Он кричал, метался по комнате, пытался сбить пламя, но огонь пожирал его с ненасытной жадностью. Запах горелой плоти смешивался с дымом, и Шэнь Цзю смотрел на это не отводя взгляда. Впервые за долгие годы рабства он не чувствовал страха. Только пустоту и странное, ледяное спокойствие. Когда тело Цю Цзяньло перестало двигаться и рухнуло на пол, догорая, Шэнь Цзю поднялся на ноги. Комната пылала, огонь уже лизал стены, перекидывался на шторы, пожирал всё вокруг. Надо было бежать. Он бежал сквозь огонь, не чувствуя ожогов, не слыша криков слуг за стеной. Бежал, пока не рухнул без сил в каком-то лесу, глядя в ночное небо и слушая, как далеко позади догорает поместье Цю. Там его и нашёл заклинатель. У Яньцзы был стар, сед и страшен. Он смотрел на Шэнь Цзю холодными глазами и говорил тихим, вкрадчивым голосом: — Ты убил человека. Ты сжёг его дом. Ты — прирождённый убийца. Я научу тебя делать это правильно. Шэнь Цзю пошёл за ним. Потому что идти было некуда. Потому что внутри уже ничего не осталось. Потому что слова «я научу тебя убивать» прозвучали как приговор, который он заслужил. У Яньцзы растил его как оружие. Учил владеть мечом, скрываться в тенях, не чувствовать боли, не знать жалости. Шэнь Цзю стал идеальным клинком в руках мастера — острым, безжалостным, послушным. Он убивал по приказу, не задавая вопросов. Он стирал с лица земли целые кланы, не чувствуя ничего, кроме усталости. А потом они отправились на Конференцию Бессмертного Альянса. Шэнь Цзю не знал, кто там будет. Ему было всё равно. Он пришёл, как приходил всегда — тенью, смертью, воплощением ледяной ярости. Когда У Яньцзы подал сигнал, он начал резню. Кровь лилась рекой. Крики умирающих заглушали звон мечей. Шэнь Цзю двигался в танце смерти, не видя лиц, не различая голосов, пока вдруг... Пока вдруг не встретился взглядом с человеком, который заслонил собой какого-то заклинателя. Этот взгляд он узнал бы из тысячи. Юэ Цинъюань. Повзрослевший. Возмужавший. В одеждах заклинателя горной школы Цанцюн, с мечом в руке — но с теми же глазами, полными боли и узнавания. — Цзю... — выдохнул он. — Это правда ты? Мир рухнул. Шэнь Цзю замер, и в это мгновение меч одного из заклинателей полоснул его по плечу. Он даже не почувствовал боли. Смотрел на Юэ Цинъюаня и не мог поверить. — Ты жив... — прошептал Юэ Цинъюань, делая шаг вперёд. — Ты жив, а я… Я не переставал верить, что ты жив. Прости меня. Прости, что не успел. Прости... — УБЕЙ ИХ ВСЕХ! — заорал У Яньцзы откуда-то сзади. Шэнь Цзю обернулся. Посмотрел на своего учителя. На человека, который сделал из него оружие. Который учил его не чувствовать. Который привёл его сюда убивать. А потом перевёл взгляд на Юэ Цинъюаня. На своего брата. На того, кто обещал вернуться. Кто стоял сейчас перед ним с таким лицом, будто вся его душа разрывалась на части. Выбор был прост. Шэнь Цзю поднял меч. И вонзил его в грудь У Яньцзы. Старик смотрел на него с изумлением, не веря, что его творение, его идеальное оружие посмело поднять руку на создателя. Кровь хлынула изо рта, и он рухнул на землю, дёргаясь в предсмертных конвульсиях. Наступила тишина. Шэнь Цзю стоял, глядя на тело учителя, и не чувствовал ничего. Только пустоту. Такую знакомую, такую родную пустоту. А потом чьи-то руки обхватили его, прижали к груди, и голос, который он не слышал столько лет, зашептал прямо в ухо: — Я здесь. Я с тобой. Я нашёл тебя. Больше никогда... никогда не оставлю. Прости меня, маленький брат. Прости. Шэнь Цзю не плакал. Он разучился. Он просто стоял в этих объятиях и чувствовал, как ледяная броня, которой он оброс за годы рабства и убийств, даёт первую трещину. Так Шэнь Цзю попал в школу Цанцюн. Получил новое имя — Шэнь Цинцю. Стал адептом, а позже и главой пика. Юэ Цинъюань был рядом — глава ордена, старший брат, живое напоминание о том, что даже после самого страшного ада можно найти дорогу домой. Но между ними всё равно осталась тень. Шэнь Цинцю смотрел на Юэ Цинъюаня и видел перед собой не только брата, но и человека, который не пришёл вовремя. Который обещал и не смог сдержать обещание. Человек из-за которого Шэнь Цзю оставался один в самом страшном аду своей жизни. — Прости меня. — говорил Юэ Цинъюань при каждой встрече, и в глазах его стояла такая мука, что у Шэнь Цинцю перехватывало дыхание. Шэнь Цинцю молчал. Кивал. Уходил. Потому что внутри, в том самом месте, где когда-то жила вера в людей, всё ещё оставалась чёрная дыра. Она засасывала всё тепло, всю надежду, оставляя после себя только холодную пустоту. Первый, кто стал мне братом, не смог меня спасти. И после этого я перестал ждать спасения от кого бы то ни было. Второй — Лю Цингэ. Бог войны, гроза демонов, идеальный заклинатель во всём своём блеске. Когда они встретились, Лю Цингэ смотрел на него с любопытством, протягивал руку дружбы, пытался пробиться сквозь колючую скорлупу, которой Шэнь Цинцю успел обрасти. — Ты мне нравишься, — бесхитростно заявил он тогда. — Ты не такой, как эти напыщенные индюки. Давай дружить. Шэнь Цинцю промолчал. Отвернулся. Ушёл. Не потому что не хотел дружить — потому что боялся. Потому что уже знал, чем заканчиваются все попытки привязаться к людям. Потому что внутри, в той самой чёрной дыре, поселился голос, который нашёптывал: «Он тоже уйдёт. Они все уходят». Но Лю Цингэ не уходил. Он был настойчив до неприличия. Появлялся на пике Цинцзин без приглашения, тащил Шэнь Цинцю на совместные задания, защищал в бою, заслонял спиной, смотрел с таким открытым восхищением, что у Шэнь Цинцю начинали чесаться руки — то ли ударить его, то ли... Шэнь Цинцю не позволял себе додумывать эту мысль. А потом случилось то, что перечеркнуло всё. Задание по зачистке гнезда демонов. Они сражались плечом к плечу, как уже бывало не раз. Лю Цингэ с присущим ему безрассудством прокладывал путь вглубь логова, а Шэнь Цинцю прикрывал его спину. Всё шло по плану, пока одина из тварей не вырвалась из засады и не бросилась на Лю Цингэ сзади. Шэнь Цинцю отреагировал мгновенно. Меч свистнул в воздухе, разрубая тварь пополам, и остриё по инерции продолжило движение, чиркнув по плечу Лю Цингэ. Поверхностная царапина, даже не рана — так, ссадина. Но в этот момент Лю Цингэ обернулся. И Шэнь Цинцю увидел в его глазах то, от чего кровь застыла в жилах. Боль. Недоверие. И обвинение. — Ты... — выдохнул Лю Цингэ, зажимая плечо рукой. — Ты хотел меня убить? — Что? — Шэнь Цинцю опешил. — С ума сошёл? Я спас тебя! — Спас? — Лю Цингэ отступил на шаг, и в его глазах разгоралась холодная ярость. — Твой меч был направлен мне в спину. Я видел. — Там был демон! Я разрубил тварь, которая собиралась вонзить когти тебе в затылок! — голос Шэнь Цинцю сорвался на крик. Он никогда не кричал. Никогда не оправдывался. Но сейчас... — Демон? — Лю Цингэ оглянулся. Вокруг валялись только рассечённые тела тварей. Та, которую убил Шэнь Цинцю, лежала в стороне, разрубленная надвое. — Какой демон? Я никого не видел. — Она была прямо за тобой! — Шэнь Цинцю шагнул к нему, протягивая руку. — Послушай... — Не подходи! — меч Лю Цингэ взметнулся вверх, направленный ему в грудь. В глазах бога войны плескалась такая боль, что Шэнь Цинцю показалось — его ударили ножом в сердце. — Я знаю, что ты обо мне думаешь. Знаю, что я тебе надоел со своей дружбой. Но чтобы убивать... ты действительно такое чудовище? — Чудовище? — эхом отозвался Шэнь Цинцю. Губы его дрогнули в горькой усмешке. — Да, наверное. Ты прав. Я чудовище. Он развернулся и ушёл. Не оборачиваясь. Не пытаясь больше объяснить. Слухи разлетелись по школе мгновенно. Шэнь Цинцю пытался убить Лю Цингэ. Шэнь Цинцю — предатель. Шэнь Цинцю — демон в человеческом обличье. Никто не спрашивал его версию. Никто не хотел слушать. Лю Цингэ избегал его. При встрече отводил глаза или смотрел с такой ненавистью, что хотелось провалиться сквозь землю. Шэнь Цинцю пробовал подойти однажды — всего раз — и наткнулся на выставленный меч и ледяное: «Не приближайся ко мне, убийца». Он не пробовал больше. Годы шли. Лю Цингэ стал главой пика, ещё более непримиримым, ещё более яростным. Он ловил Шэнь Цинцю в весенних домах, распускал слухи, смотрел с презрением при каждой встрече. Шэнь Цинцю молчал. Проглатывал обиды. Уходил. Потому что внутри, в той самой чёрной дыре, поселилось ещё одно напоминание: второй, кто мог бы стать другом, теперь ненавидит его, даже не желая знать правды. Второй, кто мог бы стать мне другом, обвинил меня в предательстве. И после этого я перестал надеяться на понимание. Третий — Нин Инъин. Она была ему как дочь. Шэнь Цинцю не знал, когда именно это случилось. Может, в тот день, когда она впервые улыбнулась ему, принеся чай. Может, когда заступилась за него перед другими учениками. Может, просто потому что в её глазах он впервые за долгие годы увидел не страх и не ненависть, а что-то тёплое и живое. Она была маленькой, когда он привел её на пик Цинцзин. Испуганный котёнок, который сжимался в комок при каждом резком звуке. Шэнь Цинцю смотрел на неё и видел себя — такого же затравленного, такого же одинокого, такого же отчаянно нуждающегося в том, чтобы кто-то просто протянул руку. И он протянул. Не умея быть нежным, не зная, как это делается, он делал то единственное, что умел — защищал. Учил. Следил, чтобы у неё была тёплая одежда и вкусная еда. Поправлял одеяло, когда она засыпала над свитками. Терпеливо объяснял по сто раз, если она не понимала с первого. Она расцветала. Улыбалась ему. Смотрела с таким доверием, от которого у Шэнь Цинцю внутри что-то болезненно сжималось. Она была единственной, с кем он чувствовал себя в безопасности. Единственной, кому он хоть немного доверял. Рядом с ней он позволял себе то, что не позволял ни с кем — быть просто человеком. Не ледяным горным лордом, не безжалостным убийцей, не сломанной игрушкой, а... кем-то, кто может заботиться о другом. Он ловил каждую её улыбку и прятал в самом надёжном уголке души, рядом с теми редкими воспоминаниями о брате, которые ещё не успели истлеть. А потом всё рухнуло. Шэнь Цинцю не знал, кто пустил этот слух. Не знал, с чего всё началось. Помнил только один день — обычный, ничем не примечательный день, — когда вышел из бамбуковой хижины и наткнулся на перешёптывающихся учеников. Они замолкали при его приближении. Отводили глаза. Смотрели с таким выражением, от которого внутри всё холодело. А потом пришёл вызов к главе ордена. Юэ Цинъюань сидел с каменным лицом, а рядом стояла Нин Инъин. Она смотрела в пол и не поднимала глаз. Ни разу не взглянула на него. — Шэнь-шиди, — голос Юэ Цинъюаня звучал глухо. — До меня дошли сведения... серьёзные обвинения в твой адрес. — Какие обвинения? — Шэнь Цинцю перевёл взгляд на Нин Инъин. Сердце уже чувствовало беду, но разум отказывался верить. — Тебя обвиняют в домогательствах к ученице Нин. В том, что ты... — Юэ Цинъюань запнулся, будто слова застревали в горле. — Что ты просил её провести с тобой ночь в бамбуковой хижине. Мир остановился. Шэнь Цинцю смотрел на Нин Инъин и ждал. Ждал, что она поднимет глаза, посмотрит на него, улыбнётся и скажет: «Это неправда. Это какая-то ошибка». Она молчала. — Инъин, — голос Шэнь Цинцю сорвался. Он не узнавал этот хриплый, чужой звук. — Скажи им. Скажи, что это неправда. Она подняла глаза. И в этом взгляде не было ничего. Ни тепла. Ни доверия. Ни той улыбки, которую он прятал в самом надёжном уголке души. Только холод, отвращение и... страх. — Это правда, — тихо сказала она. — Учитель... вы просили меня прийти ночью. Сказали, что хотите... что я должна... Она не договорила. Всхлипнула и отвернулась. Шэнь Цинцю стоял и слушал, как рушится его мир. Внутри, в том самом месте, где он хранил её улыбки, образовалась пустота. Чёрная, ледяная, бесконечная. Она пожирала всё — воспоминания, надежды, саму способность чувствовать. — Я никогда... — начал он, но голос прервался. — Ученица Нин переводится на пик Сяньшу, — жёстко сказал Юэ Цинъюань. — До выяснения обстоятельств тебе, Шэнь-шиди, рекомендуется воздержаться от контактов с ней. Рекомендуется. Воздержаться. Шэнь Цинцю рассмеялся. Коротко, горько, страшно. — Конечно, — сказал он. — Как скажешь, глава ордена. Он развернулся и вышел, ни разу не оглянувшись. Нин Инъин перевели. Слухи разлетелись по всей школе. Шэнь Цинцю — извращенец. Шэнь Цинцю — насильник. Шэнь Цинцю домогался собственной ученицы, которую вырастил как дочь. Он не оправдывался. Не объяснял. Просто замкнулся в себе ещё сильнее. Но ночами, когда никто не видел, он сидел в пустой бамбуковой хижине и смотрел на маленький веер, который когда-то подарил ей. Она вернула его на следующий день после перевода. Прислала с посыльным, даже не пришла сама. Шэнь Цинцю брал этот веер в руки и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное. То самое, что он так долго и так бережно собирал по кусочкам. Он не плакал. Он разучился. Но иногда, когда луна поднималась высоко и бамбук шумел за окном, ему казалось, что внутри что-то течёт по щекам. Может, дождь. Может, просто старая боль, которая не умеет выходить иначе. Он вспоминал, как она впервые улыбнулась ему. Как принесла чай и осталась поболтать. Как заступилась перед другими учениками, когда те шептались за его спиной. Как смотрела на него с таким доверием, будто он был самым надёжным человеком в мире. И как она смотрела на него в кабинете Юэ Цинъюаня. Холодно. Пусто. Чужо. Та, кого я полюбил как дочь, предала меня. И после этого я перестал верить, что могу быть кому-то нужен. Четвёртый — Ло Бинхэ. Ненавистный ученик, баловень судьбы, мальчишка с невероятным потенциалом и абсолютным нежеланием его развивать. Ло Бинхэ вызывал у Шэнь Цинцю такие противоречивые чувства, что порой хотелось просто придушить его, чтобы не мучиться. Этот мальчишка смотрел на него так же, как когда-то сам Шэнь Цзю смотрел на Юэ Цинъюаня — снизу вверх, с вызовом и надеждой одновременно. В его глазах горел тот самый голод, который Шэнь Цинцю знал слишком хорошо. Голод по признанию. По теплу. По тому, чтобы кто-то сильный и взрослый наконец сказал: «Ты справишься. Я в тебя верю». Но Шэнь Цинцю не мог этого дать. Он разучился. Внутри не осталось ничего, кроме осколков, и каждый раз, глядя на Ло Бинхэ, он чувствовал, как эти осколки впиваются в сердце, напоминая о том, кем он был когда-то. А потом мальчишка умудрился раздобыть где-то липовое руководство, и всё покатилось в пропасть. Ло Бинхэ обвинил его — конечно его, кого же ещё? — и Шэнь Цинцю даже не стал оправдываться. Какой смысл? Тот, кто мог бы стать кем-то большим, теперь ненавидит его, даже не подозревая, как сильно они были похожи. Шэнь Цинцю давно понял: невозможно нравиться всем. Невозможно быть хорошим для каждого. На любовь он и надеяться не смел. Его бросили даже собственные родители. Те, кто по всем законам природы должны любить своё дитя безоговорочно, просто потому что оно — их кровь и плоть. Шэнь Цинцю не знал, почему они оставили его. Может, он был слишком слабым. Может, слишком шумным. Может, просто не таким, каким они хотели его видеть. Он перебирал в памяти детские воспоминания, пытаясь найти в них хоть крупицу тепла, и находил только пустоту. Мать, отворачивающаяся к стене. Отец, уходящий из дома и не оборачивающийся. Холодный пол, на котором он сидел часами, ожидая, что они вернутся. Они не вернулись. Никто никогда не возвращался. Быстро оглядевшись и убедившись, что за ним никто не следит, Шэнь Цинцю юркнул в приоткрытую дверь. Внутри его встретил густой аромат благовоний, дивный дуэт циня и сяо, перебивающий голоса посетителей. Это был весенний дом. То самое место, где его однажды поймал Лю Цингэ. То самое место, которое давало ему временное забвение от постоянной боли и одиночества. Здесь, среди чужих запахов и фальшивых улыбок, он мог хотя бы на время забыть, кто он такой на самом деле. Здесь, в этом весеннем доме, пахнущем чужими телами и дешёвыми благовониями, он мог позволить себе то, чего не позволял никогда и нигде. Он мог позволить себе плакать. Тихо. Беззвучно. Чтобы никто не увидел. Чтобы никто не узнал, что у ледяного горного лорда, грозы пика Цинцзин, всё ещё есть сердце. И оно всё ещё болит.