Плоть от плоти

Вода в бухте была гладкой, как отполированное стекло. Ральф смотрел на неё, сидя на веранде военного корабля, и не верил. Не верил в сталь под ногами, в чистую одежду, которая все еще казалась чужой, и в тишину, которую не прорезали дикие вопли. Остров остался где-то за горизонтом, но запах гари и крови, казалось, навсегда въелся в его ноздри. Перед глазами все еще стояло лицо Хрюши, перекошенное в последнем крике, и качающееся на ветру тело Парсиваля. Офицер, похожий на важного, но слегка растерянного майского жука в своих погонах, сказал: «Красивая была война?». Ральф тогда разрыдался, давая волю всему ужасу, но сейчас слез не осталось. Была только пустота и холод. Он не видел Джека с момента их «спасения». В той суматохе, когда взрослые, наконец, спустились на остров, дети просто замерли. Охотники, еще миг назад готовые убивать, стояли с опущенными копьями, глядя на форму. Джек, с раскрашенным глиной лицом и диким блеском в глазах, первым исчез в тени пальм, а потом его просто увели на другой катер. Ральф был рад этому. Мысль о том, чтобы снова увидеть это лицо, эти веснушки, искаженные гримасой власти, вызывала тошноту. Но корабль — не остров. Здесь не спрячешься в чаще. Ральф нашел укромное место на корме, за высокими кнехтами, где никто не ходил. Он просто сидел, смотрел на воду и пытался убедить себя, что все кончилось. Что он снова человек, а не загнанный зверь. — Здесь пахнет тобой. Этот голос впился в спину острее любого копья. Ральф дернулся, но не обернулся. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. — Уходи, Джек, — его голос прозвучал хрипло и глухо. — Здесь нет твоих охотников. Тебе нечего здесь делить. Он услышал шаги. Не крадущиеся охотничьи, а тяжелые, почти неуверенные. Джек обошел кнехты и встал напротив, спиной к борту. На нем была форма, слишком большая для его худого тела, но лицо было чистым. Смыта глина. И без неё Ральф увидел то, чего не замечал раньше — острые скулы, обветренные губы и глубоко посаженные глаза, в которых вместо прежнего безумного пламени горел темный, тяжелый огонь. — Я не за этим, — сказал Джек. Слова падали медленно, будто он забыл, как говорить на нормальном языке. — Не делить. — А зачем? — Ральф, наконец, поднял на него взгляд. Взгляд Ральфа был холодным, как океанская вода. — Пришел посмотреть на свою добычу? Убедиться, что я все еще истекаю кровью в твоей памяти? Джек дернул головой, будто от пощечины. Он сделал шаг вперед, и Ральф инстинктивно вжался спиной в холодный металл, готовясь к драке. — Не дергайся, — почти грустно сказал Джек. Он остановился в полуметре. — Я... я хотел сказать... Мы не должны были так. Ральф не поверил своим ушам. Он ждал чего угодно: насмешки, вызова, нового витка борьбы. Но не этого. — Ты извиняешься? — выдохнул Ральф. — Нет, — резко ответил Джек. — Извинения — это для слабаков вроде твоего Хрюши. Я не прошу прощения за то, что я делал. Я делал то, что должен был. Чтобы выжить. Чтобы править. — Он замолчал, его кадык дернулся. — Я не про то. Я про... почему я это делал. Повисла тишина. Слышен был только шум винтов и плеск волн. — Ты думаешь, мне нужна была власть над всеми? — вдруг выпалил Джек, и в его голосе прорвалась та страсть, с которой он тряс копьем над головой. — Над этой мелюзгой? Над близнецами? — он презрительно скривился. — Мне нужен был ты. Ральф похолодел. Это признание было страшнее любой погони. — Ты бредишь, — прошептал он. — Нет. С самого начала. Ты со своей раковиной, со своим порядком, со своей этой... — Джек замялся, подбирая слово, — ...неприкосновенностью. Ты встал надо мной, Ральф. Ты был целью. Я хотел сломать тебя. Не убить, а сломать. Заставить тебя подчиниться. Бегать от меня, дрожать, бояться. Я хотел, чтобы ты смотрел на меня так, как смотрели на меня мои охотники. С ужасом. С восхищением. Ральф смотрел на него и видел, как тяжело дышит Джек. Его грудь вздымалась под форменной рубашкой, пальцы сжимались в кулаки, но не для удара — для того, чтобы удержать себя. — Ты больной, — выдохнул Ральф. — Ты охотился на меня, чтобы сделать своим рабом? Ты убил Хрюшу! Ты бы убил и меня! — Да! — крикнул Джек, и эхо заметалось между железными переборками. — Да, я хотел убить тебя! Потому что только так я мог получить тебя целиком! — он рванул вперед и схватил Ральфа за плечи, впиваясь пальцами до боли. — Ты не понимаешь! На острове были только инстинкты, Ральф! Там не было этого, — он мотнул головой, указывая на корабль, на форму, на весь мир. — Там было только хотеть. А я хотел только одного. Чтобы ты смотрел на меня. Чтобы ты думал обо мне. Чтобы каждый твой вдох был посвящен мне — в страхе, в гневе, в ненависти. Это единственное, что было настоящим! Ральф смотрел в эти безумные глаза и видел в них то, что отрицало всё его существо. Это не была ненависть в чистом виде. Это была одержимость, дикая, первобытная, собственническая. Джек не хотел просто убить соперника. Он хотел обладать им. Поглотить его. Сделать своей тенью. — Отпусти, — прошептал Ральф, но его голос предательски дрогнул. Джек не отпустил. Он придвинулся ближе, почти касаясь губами его лба. Ральф чувствовал его запах — тот самый, дикий, лесной, запах пота, дыма и адреналина. Запах охотника. — А теперь? — голос Джека сел до хриплого шепота. — Теперь, когда мы снова в клетке этого мира, что мне делать с этим? С этим желанием? Он смотрел на губы Ральфа. И Ральф, загипнотизированный ужасом и чем-то еще, чему он не мог найти названия, смотрел на его. Время исчезло. Не было ни войны, ни острова, ни спасения. Были только они двое, застывшие в смертельном объятии. — Ты думал обо мне, — утвердительно сказал Джек. — Там, в чаще, когда прятался. Ты думал обо мне каждую секунду. Я чувствовал это. Я питался этим. Ральф хотел возразить, сказать, что он думал о Хрюше, о спасении, о сигнальном костре, но слова застряли в горле. Потому что это была ложь. В последние часы, когда мир сузился до размеров его убежища, он думал о том, кто его преследует. Мысль о Джеке была везде. Он стал центром вселенной Ральфа. Увидев это замешательство в глазах Ральфа, Джек понял всё. Торжествующая, дикая усмешка тронула его губы. — Вот видишь, — выдохнул он. — Я всегда был с тобой. И он поцеловал его. Это не был нежный поцелуй. Это был жест победителя, жест хищника, который наконец добрался до горла жертвы, но вместо того, чтобы рвать плоть, он впился в губы. Губы Джека были горячими и сухими, с привкусом соли и металла. Ральф дернулся, пытаясь оттолкнуть его, но руки Джека, сильные руки охотника, держали мертвой хваткой. В этом поцелуе было всё: власть, подчинение, годами копившееся напряжение и та ужасная, неправильная интимность, которая рождается между палачом и его жертвой в последний момент. Ральф замер. Его мозг кричал об ошибке, о мерзости, о предательстве памяти погибших. Но его тело, измученное страхом и одиночеством, на секунду откликнулось на это тепло, на эту пульсирующую, живую энергию Джека. И Джек почувствовал это. Он почувствовал эту короткую дрожь, эту потерю контроля. Он оторвался от губ Ральфа, но не отпустил его. Его глаза горели в темноте. — Ты мой, — сказал он. — Ты всегда был моим, Ральф. На острове, здесь, везде. Теперь ты это знаешь. Ральф стоял, тяжело дыша, прижимаясь спиной к холодному металлу. Его губы горели огнем. Он смотрел на Джека и видел перед собой не просто мальчишку, одержимого властью. Он видел свое отражение в темном зеркале. Ту часть себя, которая тоже хотела дикой, первобытной свободы, но которую он, Ральф, всегда подавлял во имя порядка и здравого смысла. И эта часть сейчас стояла перед ним, дышала ему в лицо и требовала признания. — Это ничего не меняет, — выдавил из себя Ральф, но его голос прозвучал жалко и неубедительно. — Еще как меняет, — возразил Джек, проводя большим пальцем по его припухшей нижней губе. — Теперь ты будешь думать обо мне не как об убийце. А как о том, кто сделал это. Кто посмел. Кто прикоснулся. Это будет жечь тебя сильнее любого стыда. Он развернулся и пошел прочь, оставив Ральфа одного в темноте, дрожащего, сбитого с толку, с пульсирующей кровью в висках и диким, невозможным вопросом: «А что, если он прав?». Где-то далеко на палубе смеялись спасенные малыши. Офицер говорил о торпедах и курсе на Австралию. А здесь, в тени кнехтов, заканчивалась одна война и начиналась другая, гораздо более личная и страшная, потому что враг теперь был не снаружи, в зарослях джунглей. Он был здесь, под ребрами, и носил имя Ральфа.