Двадцать четыре часа

      Кровь на вкус отдавала медью и пеплом. В ушах стоял непрекращающийся глухой гул. Предки сдержали слово. Уничтожение трех ведьмовских ковенов подряд оказалось той чертой, за которой терпение мертвых духов иссякло. Они вынесли приговор, отмерив Паркеру ровно двадцать четыре часа. И эти часы стремительно истекали.       Серебристый «Роллс-Ройс» бесшумно отсчитывал мили пустой трассы. Кай забрал его около часа назад у какого-то седеющего пижона на парковке элитного клуба. Короткий хруст шейных позвонков, и тяжелые ключи перекочевали в карман еретика. Хоуп тогда молча перешагнула через тело и села на пассажирское сиденье. Майклсон не стала читать морали. Она просто приняла правила игры.       Они бросили машину у первого попавшегося бара на выезде из города. Внутри пахло застарелым сигаретным дымом, пролитым пивом и хлоркой. Стол из потертого дерева лип к рукам.       Кай методично вливал в себя третий стакан дешевого бурбона, игнорируя тошноту. Алкоголь не брал. Магия предков начала выжигать внутренности задолго до заката, превращая обычное глотание в пытку.       Он вытер подбородок тыльной стороной ладони, мазнул взглядом по красному пятну на коже и усмехнулся.       Аларик прямо сейчас, вероятно, открывал бутылку хорошего бурбона. Зальцман ждал этого исхода слишком долго. Кай убил собственную сестру-близнеца Джо на ее же свадьбе ради абсолютной власти. Вырезал ковен. Пытался добраться до племянниц — Лиззи и Джози, чтобы навсегда устранить любую угрозу своему превосходству. Он десятилетиями доказывал семье, что они ошибались, считая его дефектом. Впитывал чужую магию, ломал шеи и выжигал всё на своем пути. Он забрал у них всё.       В итоге древние мертвецы просто перекрыли ему кислород.       Ирония.       Хоуп сидела напротив. Ее пальцы спокойно накрывали его запястье, согревая начавшую леденеть кожу. Никаких пустых утешений, слез или попыток найти лазейку в проклятии. Майклсон просто разделяла с ним эту удушающую тяжесть надвигающегося финала.       Кай со стуком отодвинул пустой стакан. Резкое давление сдавило ребра, заставив еретика сжать челюсти.       — Отвратительное пойло, — произнес он, разглядывая мутные разводы на дне стекла. — В следующий раз бар выбираешь ты.       Следующего раза не будет.       Хоуп лишь крепче сжала его руку.       — Куда поедем? — ровно спросила она.       Он перевел взгляд на грязное окно, за которым блестел в свете неона украденный «Роллс-Ройс». Детство в изоляции, ковен, который его ненавидел, и десятилетия в одиночных тюремных мирах. Ему хотелось забрать себе то, чего у него никогда не было. Они начали с кинотеатра.       Стеклянные двери ночного мультиплекса разлетелись в крошево от короткого взмаха руки. Осколки брызнули на асфальт. Кай шагнул в темный холл, хрустя подошвами ботинок. Хоуп прошла следом, не задавая вопросов. Воздух внутри пах пылью и залежавшимся карамельным попкорном.       Паркер запустил проектор в первом попавшемся пустом зале. Ему был нужен просто шум. Они заняли места на последнем ряду. Кай закинул тяжелые ботинки на спинку переднего кресла. На огромном экране взрывались машины, яркие вспышки освещали его побледневшее лицо. Динамики били по барабанным перепонкам. Раньше он убил бы за возможность просто сидеть здесь с ведром вредной еды.       Сейчас свет резал глаза. Внутренности снова стянуло тугим жгутом, заставляя еретика до побелевших костяшек вцепиться в подлокотники. Дешевый пластик жалобно треснул. Кровь снова подступила к горлу. Он выплюнул темный сгусток в пустой бумажный стакан, стараясь дышать через раз.       Хоуп сидела рядом в полумраке. Она молча забрала у него испачканный стакан, поставила на пол и снова накрыла его ледяную ладонь своей.       Кай выдержал ровно двадцать минут.       — Скучно, — хрипло констатировал еретик. Он сбросил ноги с кресла и поднялся. Колени неприятно дрогнули. — Едем дальше.       Кай Паркер решил потратить остаток ночи на карусели.       Парк аттракционов пах нагретым металлом, пережаренным маслом и машинной смазкой. Хоуп по-прежнему оставалась рядом, привычно проигнорировав категоричные запреты Рика. Трибрид не пыталась читать морали или искать несуществующие лазейки в проклятии. Она просто осталась рядом. Своего рода упрямая верность обреченному.       Очередная тележка американских горок с лязгом замерла на платформе. Паркер выбрался наружу. Ноги предсказуемо подкосились. Магия предков разъедала клетки, медленно уничтожая плоть. Дышать становилось труднее. Под ребрами нарастала тупая тяжесть.       Он подошел к палатке и купил огромное ведро попкорна. Закинул в рот горсть, почти не чувствуя вкуса. Вся его жизнь состояла из непрерывной бойни за выживание, а теперь он умрет, так и не попробовав половину вкусов мороженого в ларьке напротив.       Абсурд.       — Ты планируешь кататься на американских горках до тех пор, пока у тебя не остановится сердце? — голос Майклсон звучал ровно, без издевки.       Она смотрела на его бледное лицо, на проступившие темные вены под кожей шеи. Трибрид знала, что процесс необратим. Никакая магия не могла отменить волю древних мертвецов.       — Именно так, — Кай закинул в рот еще попкорна. — Я провел в различных темницах больше времени, чем на свободе. Тюремные миры не блещут разнообразием развлечений. Я хочу сахарной ваты, Хоуп. И на те лодочки в виде лебедей.       Дорога к искусственному водоему отняла последние крохи энергии. Они шли сквозь пеструю толпу, мимо мигающих вывесок тира и палаток с призами. Смех и музыка били по ушам, смешиваясь с тяжелым гулом крови. Майклсон держалась рядом, подстраиваясь под его сбитый ритм. Паркер переставлял ноги с упрямой методичностью. С каждым шагом земля становилась тверже, отдача в ступнях — резче. Боль проникала в кости. Он стиснул зубы, не издав ни звука. Он не доставит духам такого удовольствия.       Они сели в пластикового лебедя. Кай крутил педали, игнорируя тремор. Вода тихо плескалась о борта. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в грязно-оранжевый цвет.       — Почему ты здесь? — спросил он, не поднимая глаз.       Хоуп сидела напротив. Ветер растрепал ее волосы.       — Кто-то должен зафиксировать время смерти.       Ложь.       Майклсон осталась, потому что знала цену одиночеству перед лицом абсолютного конца. Отведенные сутки стремительно истекали, и она не собиралась отпускать его в темноту одного.       Паркер усмехнулся. Желудок свело короткой, резкой судорогой. Он перегнулся через край пластиковой лодки, выплевывая темный сгусток крови в воду. Красные разводы медленно растворились в зеленоватой мути. Кай вытер губы рукавом куртки и откинулся на спинку сиденья.       Тяжесть воздуха вокруг стала почти осязаемой. Дыхание давалось с хрипом. Сердце билось неровно, пропуская удары.       Он смотрел на берег, на загорающиеся огни парка. Разноцветные лампочки расплывались перед глазами. Всю жизнь он мстил миру за то, что тот не дал ему места. Он выжигал это место силой. А сейчас ему хотелось просто докрутить педали до причала. Купить сладкую вату. Посмотреть на салют.       Простые вещи оказались самыми недоступными.       — Хоуп.       — Да?       — Лебедь слишком медленный.       Она ничего не ответила. Просто переставила ноги на педали и начала крутить их сама, направляя лодку к берегу. Паркер слушал плеск воды и ритмичный скрип механизма, закрыв глаза.       Выбраться на дощатый причал оказалось сложнее, чем сесть в лодку. Мышцы бедер свело судорогой. Хоуп молча подхватила его под руку, позволяя перенести вес на нее.       Они медленно пересекли засыпанную конфетти аллею, задержавшись у яркой тележки со сладостями, а затем направились к возвышающейся над деревьями стальной конструкции. Паркеру требовалась высота. Он хотел смотреть на мир сверху вниз, как привык.       Колесо обозрения скрипело ржавыми механизмами. Кабинка медленно ползла вверх, отрывая их от земли, пропахшей машинным маслом. Хоуп сидела напротив, не отрывая взгляда от его лица. Майклсон фиксировала каждую стадию распада. Кожа еретика приобрела землистый оттенок. Темные вены на шее пульсировали все реже.       Кай оторвал кусок розовой сладкой ваты. Засунул в рот. Сахар мгновенно растаял на языке, оставив приторный, почти тошнотворный привкус. Живот сдавило тисками. Паркер сглотнул подступившую кровь.       Всю жизнь он карабкался на вершину. Резал глотки собственной семье, впитывал чужую магию, ломал чужие судьбы. Он доказал Ковену Близнецов, что они ошибались на его счет. Он уничтожил их всех. А теперь древние мертвецы стирали его в порошок изнутри. Никаких грандиозных битв. Никакого триумфа. Просто медленное угасание в парке аттракционов.       Кабинка достигла высшей точки. Механизм дернулся и замер. Внизу расстилалось море цветных огней. Крошечные люди суетились, смеялись, жили. Ему всегда было плевать на них.       Давление в груди стало невыносимым. Ребра сжали легкие. Дышать приходилось короткими, хриплыми рывками.       — Знаешь, в чем проблема этого мира? — Паркер откинул голову на пластиковую спинку сиденья. — В нем слишком мало времени на всякую ерунду. И слишком мало тех, кто не отвернется, когда из тебя полезет вся эта тьма.       Он посмотрел на Хоуп.       — Ты единственная, Майклсон, — он выдохнул вместе с хрипом. — В моей голове всегда было слишком много шума. Злости, магии, чужих голосов... Но сейчас, когда ты рядом... становится тише.       Она подалась вперед, сокращая расстояние, и накрыла своими ладонями его дрожащие пальцы.       — Я не отвернусь, Кай. Никогда.       Ее голос был твердым. Это было признание, более ценное, чем любая клятва в любви. Паркер криво усмехнулся, глядя на ее побелевшие костяшки.       — Жаль, что мы не встретились раньше, — прошептал он. — Мы бы сожгли этот мир дотла. Вместе.       Трибрид видела, как дрожат его пальцы, вцепившиеся в липкую картонную палочку. Она осталась здесь не ради сочувствия. Никто не заслуживал умирать в абсолютном одиночестве. Даже психопат, вырезавший половину своего генеалогического древа.       Холод поднимался от ног к животу. Онемение захватывало тело. Кай посмотрел на нее в последний раз — в его взгляде больше не было безумия, только усталость.       — Скажи им... — он закашлялся, выплевывая на подбородок темный сгусток. — Скажи им, что вата была отвратительной.       Хоуп смотрела на перепачканное кровью лицо еретика. Девушка не стала отводить взгляд от чужой агонии.       — Обязательно передам, Паркер. Слово в слово.       Слабая ухмылка тронула его губы, прежде чем мышцы окончательно расслабились. Он закрыл глаза. Внутренняя тяжесть, гнавшая его вперед десятилетиями, внезапно исчезла. Огни парка потухли под опущенными веками. Шум толпы слился в единый глухой фон. Сердце сделало последний, рваный удар.       Механизм колеса заскрежетал, начиная медленный спуск. Кабинка вздрогнула. Майклсон стряхнула с рукава налипшую розовую паутинку.       — Паршивый выбор для последнего дня, — сухо произнесла она, глядя на неподвижное тело. Голос надломился, но она тут же сжала зубы.       Кожа Кая покрывалась сетью тонких трещин и рассыпалась на глазах, а темные вены на шее в последний раз мигнули оранжевым светом и выгорели дотла.       Плоть обращалась в легкую золу. Пальцы осыпались первыми, и картонная палочка от ваты со стуком упала на пол кабинки. Следом рассыпалось лицо, навсегда стирая знакомую кривую ухмылку.       Ночной ветер ударил в открытую створку, легко подхватывая пепел. Через минуту напротив Хоуп осталась лежать только пустая ткань.       Сквозняк вымел золу наружу, поднимая её высоко над парком. В свете цветных прожекторов крупные хлопья взмыли в воздух россыпью темных перьев. Ветер кружил их над железным каркасом колеса и гнал всё выше, прямо к небу.       Слишком легкий финал для такой тяжелой, пропитанной кровью жизни.       Пепел смешался с запахом жженого сахара и растворился в темноте. Хоуп безотрывно смотрела на темную ткань. Вся жизнь Кая была сплошной оглушающей сиреной. Вечный бег, паранойя и злость, от которой в его голове всегда было слишком шумно. Ему каждую секунду приходилось с боем выгрызать себе право просто существовать.       Теперь драться было не с кем, а злость в его голове наконец-то утихла. Майклсон подалась вперед. Стянула куртку к себе на колени, и пальцы намертво вцепились в остывший воротник. От плотной ткани всё еще едва уловимо пахло его парфюмом. Дышать стало физически больно. Она опустила голову, утыкаясь лицом в скомканную куртку, и до хруста стиснула челюсти.       — Спи спокойно, Кай, — ее голос прозвучал тихо, вплетаясь в монотонный скрежет колеса обозрения. — Ты заслужил эту тишину.