Любовь плавит лед

— Илья, я… Она замирает. Пару секунд она смотрит на меня пустым взглядом, а следом… Даша начинает падать, я сразу же ловлю ее. Она без сознания. Она лежит на моих руках, я проверяю пульс, дыхание. Сердце бьется, она дышит. — Даша!, — кричу я и понимаю, что из глаз текут слезы, — Что с тобой?, — мой голос дрожит. Почему сейчас? Почему все получилось именно так? Наш первый поцелуй не может закончится так. — Даша, пожалуйста, — шепчу я, прижимая ее к себе, — Открой глаза, прошу. Слезы текут по щекам, капают на ее лицо, но она никак реагирует. — Не смей! Не смей уходить, — голос переходит на крик, — Ты только что вернулась ко мне! Ты не имеешь права! Я не помню более отчаянного состояния за свою жизнь. Бессильная ярость берет на себя. Это я виноват во всем. Это из-за меня. Я уронил ее, поэтому она все забыла. Я согласился на эту глупую тренировку, поэтому она сейчас лежит без сознания. Это все моя вина. Я бью кулаком по льду. Боль взрывается в костяшках, но я не чувствую ее. Бью снова. И еще раз. Лед холодный, как и она в бостонской больнице по отношению ко мне. — Очнись!, — я никогда столько не плакал, — Я не могу тебя потерять! Кровь капает на лед – я разбил костяшки, но мне не больно. Мне плевать на себя. Сейчас это единственный способ выразить свое состояние. — Пожалуйста…, — я прижимаю ее к себе так сильно как никогда раньше. Проходит еще минут, а может и две. Я потерял счет времени. Для меня это длиться вечность. И вдруг — движение. Еще пальцы чуть сжимаются, ресницы дрожат. Я замираю. Боюсь дышать. Боюсь, что мне показалось. — Илья, — я слышу ее тихий голос, — я здесь… Я обнимаю ее так сильно, будто она сейчас убежит от меня. Я слишком сильно боюсь ее потерять. — Я тебя люблю, — шепчет она мне в ухо. Я не верю своим ушам. Она… любит меня? Я смотрю на нее и ничего не говорю, слезы все еще капают на ее лицо, Даша нежно вытирает их ладонью. — Я все помню. Мир останавливается. Эти три слова я ждал больше, чем чего-либо в своей жизни. Всю боль, все ночи на диване, каждое “ты помнишь”, все моменты отчаяния — все это уходит из-за одной фразы. Она помнит. — Даша…, — выдыхаю я, голос все еще дрожит. — Поцелуй в ванной, — шепчет она и я понимаю, что все-таки это не было моим сном, — Просмотр чужих программ. Наш поцелуй после моего четверного акселя, — продолжает Даша, — начало наших отношений. Париж, — меня охватывает дрожь, будто я сам сейчас проживаю эти моменты, — наш первый раз, — ее глаза наполняются слезами, — Показательные. Я прижимаю ее еще сильнее, но осторожно, чтобы не навредить ей. Чувствую, как она обнимает меня в ответ — слабо, но искренне. — Я думал, это конец, — шепчу ей в волосы, — Больше никогда не делай так. Никогда, слышишь?, — слез уже нет, но есть потребность. Потребность в ней. — Прости меня, — говорит Даша, ее голос дрожит, а из глаз текут слезы, — это все моя вина. Я заставила пройти тебя через этот ад, длиной пять месяцев. — Даже если бы ад с тобой длился вечность, я бы все равно прошел через это вновь, — я вытираю слезы с ее глаз, — Главное, что ты рядом со мной живая. Она смотрит на мои руки. — Илья, твои руки…, — обеспокоенно говорит Даша. — Плевать, — я вытираю тыльную часть ладони об рукав, — Просто не сдержался, — я смотрю на нее будто на человека, который вернулся из прошлого. Это моя Даша, — И не сдержусь еще раз. Я целую ее. В этом поцелуе — все. Все пять месяцев ада. Ее губы тёплые, солёные от слёз, такие родные. Она отвечает — не слабо, не осторожно, а так, будто тоже ждала этого вечность. Руки скользят по моей шее, зарываются в волосы. Даша прижимается ко мне так, будто хочет стать частью меня. Лед под нами холодный, но мне жарко. Всё тело горит. Горит от того, что она здесь, что она помнит, что она любит меня. Я отрываюсь на секунду, чтобы посмотреть на неё. На её глаза, в которых больше нет пустоты. — Нам нужно к врачу, — я пытаюсь собраться с мыслями. — Илья, со мной все хорошо, — говорит Даша. — Я должен быть уверен в этом, — я начинаю медленно подниматься, — Я не могу допустить того, что тебе станет хуже, — я протягиваю ей руку и помогаю встать. — Илья, правда… — Пусть мне об этом скажет врач, — я перебиваю ее. Даша поднимается, мы выходим со льда. Я веду ее под руку, поддерживая за талию. — Обувь, — напоминаю я, когда мы подходим к скамейке. Даша послушно садится. Я опускаюсь на колени перед ней — руки все еще в крови, но мне плевать на эту боль. Стягиваю с нее коньки, надеваю кроссовки. Она смотрит на меня сверху вниз, и в ее взгляде я замечаю ту самую нежность, которую она прятала в себе пять месяцев. — Илья, твои руки…, — она берет меня за запястье, кажется, что ее это интересует больше, чем то, что она несколько минут назад была без сознания, — Тебе больно?, — Даша осторожно проводит пальцем по краю ран. — Нет, — я смотрю ей прямо в глаза, — Мне было больно на протяжении пяти месяцев, а сейчас…, — делаю паузу и завязываю ее шнурок, — … это ощущается как облегчение. Она поднимает на меня глаза. Опять этот океан, в котором я готов утонуть. — Пойдем, — говорю я и поднимаюсь с колен, — Нам нужно в больницу, — я протягиваю ей окровавленную руку. Она берет мою руку и крепко сжимает со своей, не обращая внимания на кровь, и мы выходим со льда. Утренний воздух бьет в лицо. Солнце уже поднялось, но в Рестоне ещё тихо — слишком рано для обычной суеты. Мы идём к машине через пустую парковку, и я чувствую, как она чуть заметно дрожит. — Замёрзла? — Немного. Я снимаю кофту и накидываю ей на плечи, оставаясь в одной футболке. Она пытается возразить, но я только качаю головой. — Не спорь. Даша улыбается — и забирается в машину. Я сажусь за руль. Кладу руки на руль и только сейчас замечаю, какие они. Кровь запеклась на костяшках, кожа разодрана, местами видны глубокие ссадины. Наверное, надо было промыть, но некогда. Даша сидит рядом, откинув голову на подголовник. Она смотрит на мои руки. — Илья…, — в ее голосе столько боли, будто это она разбила руки об лед, а не я. — Пустяки, — перебиваю ее, — Голова не кружится? — Немного, – отвечает она. Пара минут молчания. — Спасибо, — тихо говорит Даша. Я поворачиваюсь к ней, она смотрит на меня — и в этом взгляде уже нет пустоты. — За что? — За то, что верил, ждал, — ее голос дрожит, — За то, что разбил руки, пытаясь достучаться до меня. — За это не благодарят, — говорю я и смотрю на дорогу, — Это называется «любовь». Я накрываю её ладонь своей — окровавленной, неловкой, но тёплой. Я наклоняюсь и целую её. Осторожно, боясь сделать больно, боясь спугнуть этот момент. Но она отвечает — и в этом поцелуе всё. Все пять месяцев ада, все ночи на диване, все молитвы, которым я не верил. Когда мы отрываемся друг от друга, на её губах остаётся немного моей крови. Она вытирает её пальцем и улыбается. — Ты весь в крови, Малинин. — А ты самая красивая, даже когда только что потеряла сознание. Она смеётся. Смеётся сквозь слёзы, и этот смех — лучше любой музыки. — Поехали уже в больницу, — говорит Даша, — А то я сейчас разревусь, и ты утонешь в моих слезах. — Я не против. — Илья, — говорит она настойчиво, я помню этот тон. Я завожу мотор и выезжаю с парковки. Дорога до больницы занимает минут пятнадцать. Мы едем в тишине, но это молчание — не тяжелое, а теплое. На светофоре я ловлю её взгляд. — О чём думаешь? — спрашиваю я. — О том, что нас ждут выходные без тренировок, — она улыбается, — И я собираюсь провести их с тобой. — Это лучший план, который я слышал. Мы подъезжаем к больнице. Я паркуюсь на стоянке, выхожу, обхожу машину, чтобы помочь ей выйти. Она берёт меня под руку, и мы идём к стеклянным дверям приемного покоя. Внутри пахнет лекарствами и стерильной чистотой. Даша садится на пластиковый стул, а я подхожу к регистратуре. — Hello (Здравствуйте), — говорю я женщине в очках, — We're having a fainting spell at the ice rink. We need a doctor (У нас обморок на катке. Нужен врач) Она смотрит на меня поверх очков. Потом переводит взгляд на мои руки — на кровь, на разбитые костяшки. — What's the matter with you? (А с вами что?) — It doesn't matter (Это не важно), — я киваю на Дашу, — She's more important (Она важнее) Женщина вздыхает, но заполняет бумаги. — Wait. You will be called (Ждите. Вас вызовут) Я сажусь рядом с Дашей, беру её руку в свою. Мы сидим молча, прижавшись друг к другу, и ждём. В коридоре появляется медсестра с планшетом. — Ksenofontova (Ксенофонтова), — говорит она и мы одновременно встаем. Медсестра кивает в сторону кабинета, обращая взгляд на наши переплетенные пальцы, она замечает кровь, но ничего не говорит, запуская нас в кабинет к врачу. Врач сидит за столом. Вид у него уставший. — Which one of you is the patient? (Кто из вас пациент?), — спрашивает он, обращая внимания на мои руки. — I am (Я), — говорит Даша. — And you? (А вы?), — врач кивает в мою сторону. — I'm her… (Я ее…), — я запинаюсь, — I'm with her… (Я с ней…) Врач кивает в сторону дивана. Мы послушно садимся на него. — She passed out on the ice rink (Она потеряла сознание на катке), — начинаю я, — For about five minutes. Before that, she was jumping a quadruple axel, many attempts, almost without rest. I thought... I thought that was it (Минут на пять. До этого прыгала четверной аксель, много попыток, почти без отдыха. Я думал... я думал, всё) Голос срывается. Даша сжимает мою руку. Врач переводит взгляд на нее. — Is your head hurting? Is it spinning? (Голова болит? Кружится?), — обращает он к Даше. — It's a little bit now (Сейчас немного), — отвечает она тихо, — She didn't get sick before she fainted (До обморока не болела) — Has your vision deteriorated? Are you feeling nauseous? (Зрение не падало? Тошнота?) — No (Нет) Он подходит, светит фонариком в глаза, просит следить за пальцем. Даша послушно выполняет. Потом меряет давление, слушает пульс. Я сижу как на иголках, сжимая ее руку. — Come on (Ну-ка), — врач берёт её запястье, считает пульс. Смотрит на часы, потом переводит взгляд на меня, — Do you box, young man? (А вы, молодой человек, боксом занимаетесь?) Я смотрю на свои руки. Кровь запеклась, кожа разодрана, костяшки опухли. Выглядит действительно жутко. — It doesn't matter (Это не важно), — говорю я, — How is she? (Она как?) Врач вздыхает, что-то записывает в карту. — Exhaustion. Severe dehydration, overwork. The body simply couldn't handle the stress (Истощение. Сильное обезвоживание, переутомление. Организм просто не выдержал нагрузки), — он откладывает ручку, — You need to rest, girl. At least a week without training. Drink more water, sleep at least eight hours. If you have a headache or feel dizzy again, come to us right away (Вам, девушка, нужен полный отдых. Минимум неделя без тренировок. Пить больше воды, спать не меньше восьми часов. Если будет болеть голова или снова закружится — сразу к нам) — A week? (Неделя?) — вырывается у нее — Minimum (Минимум), — жёстко говорит врач, — If you want to get back into sports at all. Otherwise, the next fainting spells will be more frequent and the consequences will be more serious (Если хотите вообще вернуться в спорт. Иначе следующие обмороки будут чаще, а последствия серьёзнее) Даша вздыхает, но кивает. Врач переводит взгляд на меня. — Now show your hands (А теперь покажите руки) — I'm all… (Со мной всё…) — Show them, I said (Покажите, я сказал) Я нехотя протягиваю руки. Он рассматривает, качает головой. — Was the ice beaten? (Лёд били?) — Yes (Да) — Did they beat you up much? (Сильно били?) Я ничего не отвечаю. Я сам не знаю, сильно ли я бил… Я не думал об этом, я думал о Даше. Врач берёт какую-то антисептическую салфетку и начинает обрабатывать раны. Я шиплю от боли — первый раз за всё время чувствую. — You should have washed it right away (Надо было сразу промыть), — ворчит он, — And you came here, covered everything in blood. It's a good thing there are no fractures (А вы сюда приехали, кровищей всё измазали. Хорошо, что переломов нет) — She needed a doctor (Ей нужен был врач), — отвечаю я. Врач выписывает рецепты, даёт рекомендации. Через полчаса мы выходим из больницы. У меня забинтованы руки, у Даши в кармане направление на недельный отдых. Мы садимся в машину. Я завожу мотор, но не еду. Смотрю на неё. Она смотрит на меня. — Неделя, — говорит она. — Неделя, — повторяю я. — Без льда. — Зато со мной. Она улыбается. Берет мою руку, подносит к губам и целует. — Спасибо, что не сдался. — Это тебе спасибо, что вернулась. Я наклоняюсь и целую её. Осторожно, нежно. Она пахнет больницей и усталостью, но для меня этот запах — самый родной на свете. — Поехали домой, — говорит она, отстраняясь. — Поехали. Я выезжаю с парковки. Солнце уже высоко, Рестон проснулся, по улицам бегают люди, ездят машины. Обычное утро. Дорога домой занимает минут пятнадцать. Я еду медленно, осторожно, хотя внутри всё кипит. Рядом со мной сидит она — та самая Даша, которую я потерял пять месяцев назад и нашёл сегодня утром. Моя Даша. Мысли путаются. Я прокручиваю в голове события последних часов — как она прыгнула аксель, как летела ко мне, как поцеловала. А потом — как потеряла сознание. Эти пять минут, когда я думал, что снова её теряю. Когда бил по льду, пока руки не превратились в кровавое месиво. Но она открыла глаза. Она сказала, что помнит и любит меня. Я смотрю на неё — спящую, уставшую, но такую родную. Вспоминаю, как пять месяцев назад я впервые увидел ее после травмы. — Я больше никогда тебя не отпущу, — шепчу я, — Никогда. Даша вздыхает во сне и чуть заметно улыбается, будто слышит меня. Я паркуюсь у дома. Выхожу, обхожу машину, осторожно бужу её. — Даш, приехали, — она открывает глаза, моргает. Даша кивает. Я помогаю ей выйти, я чувствую, как она дрожит. Бледная, уставшая Даша и я с перебинтованными руками. Выглядим как после войны. Так оно и есть. После войны длиной в пять месяцев. Я открываю дверь своим ключом. Мы только заходим в дом и тут же из кухни вылетает Лиза. — О, пришли! — кричит она и замирает. Её глаза становятся огромными. Она смотрит на Дашу — бледную, едва стоящую на ногах, потом на мои руки. — Ничего себе! — выдыхает она, — Илья, ты подрался? — Лиз, не сейчас... — А чего Даша такая белая? — Лиза подбегает ближе, заглядывает ей в лицо, — Даша, ты заболела? — Лиза! — из кухни выходит мама, вытирая руки о полотенце, — Дай им войти хотя бы. Но Лиза уже не слушает. Она крутится вокруг нас, разглядывая мои руки. — А крови много было? А больно? А ты плакал? — Лиза! — рявкаю я, но без злости. Из гостиной выходит папа. Останавливается в дверях, окидывает нас взглядом. Тренерская привычка — оценивать состояние с первого взгляда. — Что случилось? — спрашивает он спокойно, но я вижу, как напряглись его плечи. — Даша потеряла сознание на катке, — говорю я, — Мы из больницы. Истощение, переутомление. Врач сказал неделя отдыха. Папа медленно кивает. В его глазах — облегчение, которое он старается не показывать. — А руки? — он кивает на мои пальцы. — Это неважно. Мама подходит ближе, берёт мои руки в свои. — Илья, — голос у неё дрожит. — что случилось? — Всё нормально, мам, — отвечаю я ей, — Царапины. — Какие царапины? Тут всё разбито! — Я в порядке, — я мягко убираю руки и поворачиваюсь к Даше. Она всё ещё стоит у двери, держась за стену, — Давай, присядь. Я веду Дашу в гостиную, усаживаю на диван. Она почти падает на подушки — сил совсем нет. Я сажусь рядом, беру её руку в свою, бинт трется о ее кожу. Лиза забирается в кресло напротив и продолжает наблюдать, как маленький суслик. — А почему она такая бледная?, — спрашивает она у мамы, которая входит с подносом чая. — Потому что устала, — отвечает мама, ставя чашки на столик, — Не приставай. — А Илья почему руки разбил? — Лиза, — я смотрю на неё устало. — Потом расскажу. Хорошо? Она надувает губы, но кивает. — Ладно. Но вы обещаете! — Обещаем, — улыбается Даша. Папа садится в своё кресло, берет планшет, но я вижу, что он даже не включил его. Просто делает вид, чтобы не мешать. Мама суетится вокруг нас: пододвигает чай, поправляет плед, гладит Дашу по голове. — Не надо было так рано давать ей такие нагрузки, Рома!, — мама смотрит на отца. — А ты попробуй отговорить ее от этого, — отвечает папа. — Мам, пап, мы из больницы только что, — останавливаю я, — Дайте ей прийти в себя. Они замолкают. Я знаю, что после того, как Даша уснет отца ждет выговор. Но, также я знаю, что папа предупреждал ее об этом, он ни в чем не виноват. Даша берёт кружку, делает глоток. Её руки дрожат. — Спасибо, Татьяна Валерьевна, — говорит она. — Не за что, — с теплом говорит мама. Лиза все еще сидит в кресле, болтает ногами. Видно, что ей не терпится задать ещё кучу вопросов, но она держится из последних сил. — Илья, — шепчет она через минуту, — а можно я тоже чай попью? — Пей. Она спрыгивает с кресла и убегает на кухню. Через минуту возвращается с кружкой и снова забирается с ногами в кресло. Теперь она просто сидит и смотрит на нас, грея руки о кружку. — Вы как два раненых солдата, — заявляет Лиза — Лиз!, — мама делает ей замечание. — А что? Правда. У Ильи руки перевязаны, Даша бледная... Вы чего, на войне были? Мы с Дашей переглядываемся. — Были, — отвечаю я, — но, кажется, война закончилась. Даша сжимает мою руку. — Закончилась, — повторяет она.