тени не уйдут.

      – Он должен стать полноправным владельцем любой ценой. Любой ценой! – мужчина сорвался на крик и ударил кулаком по столу так сильно, что вещи подпрыгнули, но женщина, стоящая за его спиной, не дрогнула – привыкла: «Север» национализируют, меня, тебя - всех - посадят, стоит хоть еще одной подробности просочиться в сеть. Петр отчеканил предложение как приговор, как скальпель, разрезающий тело для проведения операции. Его тон, как всегда, был непоколебимым и уверенным, внутреннее беспокойство не выдавало ничего. Опустился на стул, подпирая рукой лицо, а пальцами другой скользил по поверхности стола, как по клавишам, повторяя мелодию, которая разносится по особняку. Сын играет, виртуозно. Василиса подошла ближе и оперлась на стол, складывая руки на груди:       – А ты с Сашей об этом говорил?       – Он согласится. И это не твоя забота. Добейся передачи полномочий, пока этот сукин сын не выкинул еще чего. Василиса поджала губы:       – Для этого потребуется преждевременная эмансипация: он должен иметь официальную работу, а ты знаешь, «мертвой душой» Саше стать принципы не позволят. «…» Словно подслушивая их диалог, игра на фортепиано прекратилась, напоминая непосредственно о Саше, чье будущее они сейчас расписывают, будто бы он - чистый холст, свободная земля, на которой можно возвести, что душе угодно. Василиса разблокировала телефон и напечатала сообщение:

17:03

«Зайди в кабинет отца, есть разговор»

Петр махнул рукой, будто бы отгоняя муху, и пробормотал:       – Не объясняй мне очевидные темы для школьников, я прекрасно понимаю, что Александру нужно будет сделать - и он сделает. Василиса продолжала набирать что-то в гаджете, Петр поднял на нее взгляд, но смотрел дальше, задумавшись:       – Замом его устроить не получится?       – Совет директоров не одобрит, раз. Слишком высокая должность и требования, два. Нельзя устраивать к себе в компанию, возникнут подозрения. Отмыв денег, увод активов, три. А все должно быть кристально, чтобы у суда не возникло желания прикопаться. И, после этого за каждым шагом компании следить будут, четыре. Женщина оторвалась от экрана и кивнула на открытый ноутбук Петра с многозначительным взглядом. Это была статья на независимой от них платформе:

«Объятие с дьяволом: Генеральный директор Sever Stream Group - Петр Романов - и глава преступного ОПГ, наемный убийца Воробей»

По репутации бьет не сильно, и не такие провокационные фотографии были обнародованы за всю историю империи Петра. Тем более, ничего не доказывает. Опасность в другом - этот снимок был сделан человеком, которого он считал умершим, зарытым на заднем дворе скелетом, который своим смрадом боле не омрачит ни одну жизнь. Ошибался. Любое воспоминание о нем отдавалось рвотным позывом и холодным потом. Непонятно, что душило больше - собственная вина или отвращение. Василиса поначалу не поверила, аргументировала, уверяла, что он - мертв, что фотографии могли быть у кого угодно. Пока в их офис не доставили конверт от анонима, с четким и вразумительным ответом на их сомнения. Он выжил, он вернулся и он будет мстить. Петру нужно спасти свое детище, которое он вынашивал долгие семнадцать лет, ради которого шел против себя, против человечности. И которое так легко может быть убито, стоит ему опубликовать хотя бы половину. Он, как всегда, решил помучить, насладиться паникой и страхом. Но это и станет ошибкой. Романов с силой захлопнул ноутбук и перевел взгляд на открытую дверь, где стоял Александр. Кудри были взлохмачены, одет он был в коричневые хлопковые шорты и слегка просвечивающий белый лонгслив, Петр всегда удивлялся как летом ему не жарко в этом. В руке он держал ноты и телефон, сжимал сильно, что костяшки побелели так, что сливались с его кофтой.       – Василиса Ярославовна, доброго дня. Отец, – Саша кивнул и переступил порог кабинета: Вы хотели меня видеть? Он присел в свое кресло, в котором проводил досуг с отцом с детства, оно стояло между рабочим столом и стеллажом с книгами. Поднял взгляд на Василису и Петра.       – Александр, я осведомлен о твоем нежелании вступать в дело… Саша, по привычке, сидел приосанившись, но услышав тон отца, будто бы выпрямился еще сильнее, сжал шорты в пальцах.       – Но наша семья, «Север» под угрозой. Опасный человек, монстр! Снова хочет разрушить все, что я с таким трудом создавал…Пора тебе помогать нам. Василиса с жалостью посмотрела на парня, боковым зрением поймав взгляд Петра, означающий: «Перенимай эстафету». Так всегда происходило: она рассказала Саше о смерти его матери, о том, что ему не будет дозволено учиться в школе из соображений безопасности, и, теперь, что он может красным маркером перечеркнуть свои мечты, ради благополучия отца и его империи.       – К сожалению, мы не можем ждать твоего совершеннолетия. Решено подать на эмансипацию, чтобы без шума и проблем передать бизнес в твои руки. Когда над Петром Алексеевичем начнется судебный процесс. Калинина не смягчала правду, говорила как есть. Глаза у Саши распахнулись от шока, а в легких подозрительно мало место стало, он замер, в надежде, что это лишь сон или галлюцинации, или, в крайнем случае, шутка. Когда он заходил в кабинет, то боялся, что они прознали про его маленький бунт, но все оказалось гораздо хуже. В его мировосприятии не может уложиться словосочетание: «суд над отцом». Саша прекрасно понимал, что построить с нуля многомиллиардный бизнес - дело не чистое, но последствия всегда были в мире, от которого его старательно отгораживали, за пределом его «пузыря». Раньше он старался слегка приоткрыть его, разрезать чуть-чуть, но такие новости сбросили атомную бомбу и уничтожили с концами. Слова эхом проносились в голове и сталкивались о мысли. Ни Василиса, ни отец еще не знают, что он провернул за их спинами, его первое полностью самостоятельное решение. Абсурдно. Ему захотелось засмеяться и заплакать одновременно. Фразы застряли в горле, он не понимал, как сообщить отцу, что он снова его подвел, оказался недостаточным, разрушил планы. Пошел на поводу у своих сиюминутных желаний. Заметив нездоровую бледность у Саши, Василиса прервалась и обеспокоено спросила:       – Саша? Он и не знал, как правильно выразиться. Слов описать все, что творилось у него на душе еще не придумали, хотя даже неологизмы Маяковского тут бы не помогли. Однако, не зря же отец учил его дипломатии с детства. Он притворился, что перебирает волосы, но на самом деле скрыл несколько глубоких вдохов, чтобы его голос звучал нормально.       – Я зачислен в Лицей в Москве. Мой поезд через неделю, – он сделал небольшую паузу: Отчисляться не планировал и не буду. Я уверен, что также смогу выполнить ваше поручение.       «…» Молчание повисло в комнате, если быть внимательнее, то можно услышать, как шестеренки вращаются, крутят колеса поездов мыслей, которые мчатся у всех троих в головах; как они обдумывают сложившуюся ситуацию и обстоятельства, в которые себя поставили; как стучит кровь в ушах у младшего Романова. Раньше казалось, что такие странные диалоги бывают лишь в кино. Но не зря драматурги поголовно говорят, что черпают вдохновение из реальной жизни. Петр проводит рукой по усам и на выдохе, как-то расслаблено говорит:       – Что ж, я все равно планировал отослать тебя из Петербурга. Только вот, может возьмешь квартиру на Чистых? Василиса разберется с пропиской, не хочу, чтобы жил на окраине какой-то. Поверь моему опыту, съемные квартиры - ад. Потом он расхохотался к большому удивлению сына и недоуменному взгляду Василисы. Ей было совсем не смешно: Сашенька планировал эту поездку, вероятно не хотел вскрывать карты до ставок. Его мотивация понятна – просто пожить, как нормальный подросток: жаловаться на учителей, плакать из-за экзаменов, влюбляться, тусоваться с друзьями, а вместо этого получает багаж проблем, которые обязан решить. Она кинула взгляд на нервно улыбающегося Александра, который смял от напряжения ноты.

***

      – Прямо так и сказал? – нахмурился Костя, разливая кипяток по стаканам. Не дав Саше ответить, продолжил: Ну в целом он прав, квартиру на щелчке, которую мы присмотрели, будто бы реально достали из преисподней. Романов улыбнулся, вспоминая эту безвкусную однокомнатную студию с тараканами в качестве соседей. Сейчас они сидели на кухне в его собственных апартаментах, косо смотрели на нераспакованные чемоданы и строили планы на оставшиеся три дня лета. Разумеется Саша не рассказал лучшему другу о махинациях своего отца, о возможном уголовном преследовании, о разрушенной мечте стать писателем, об таинственном опасном человеке, в конце концов. Сначала он сам во всем разберется, распутает непонятный клубок прошлого. Но поделиться невероятной реакцией Петра Алексеевича на решение Александра переехать в Москву, он был обязан.       – Я дословно не помню, но суть передал. Костя живет в столице уже два года, сначала был у родственников в агломерации, добирался до Лицея часа два точно, но уж быстрее, чем лететь из Екатеринбурга. Саша слегка пригубил пакетированный чай и сделал мысленную пометку купить что-то более приятное, менее похожее на взрыв станции юного химика.       – Ты говорил, что хотел на работу устроиться? – проговорил Костя, откидываясь на спинку стула, сверля взглядом собеседника.       – Уже. В РГАЛИ, помощником архивариуса. Саша ответил достаточно меланхолично, но места такого Уралов не знал, спросить уточняющий вопрос не получится, потом погуглит.       – О как. И на это Петр Алексеевич ничего не сказал? Романов пожал плечами, делая еще один глоток - давая шанс этой жиже.       – Мне кажется ему все равно, пока я не начал рисовать беременных геев…       «…» Глаза уставшие от подобных шуток стреляют своим недовольством в Романова, а ноги Уралова пинают его под столом с напускным возмущением. Саша лишь смеется. Таким звонким и бесстыжим смехом. Вот он - интеллигенция Петербурга, шутит над творчеством юного художника.       – Один раз всего было.       – Константин, это не отменяет факта! Согласно первому закону логики–       – Я даже не за деньги делал!       – Безнадежный случай… Была своя прелесть в том, чтобы жить с лучшим другом. На камень-ножницы-бумага выбирать какие песни включать на колонках: попсу из восьмидесятых или Шопена. Сводилось все равно к инди-исполнителям, к слову. Веселиться так, как в детстве: разбирали чемодан и Романов решил устроить несанкционированный показ мод. У Кости на него теперь непробиваемый компромат имеется. Потом, спорить о том, кто моет посуду, кто убирается тоже занимательно, своего рода тренировка в дебатах. Александр чувствует свободу, ту, которая была заменена спертым воздухом внутренних ограничений и отцовских правил. Сейчас, он может откинуть все проблемы, стучащиеся ему в окно и просто быть, слушать краткую сплетне-сводку об одноклассниках и учителях и надеяться на то, что «угроза», заявленная отцом окажется лишь проверкой сына на прочность, но никак не чем-то серьезным.

***

Снимать квартиру с лучшими друзьями - идеальный вариант для молодого человека и студента. До того момента, пока лучшие друзья не начинаются встречаться. И жизнь не превращается в минное поле. Мише в детстве ни разу не приходилось находить родителей в пикантной позе, хотя бы потому что мамы у него не было, а отца отобрала работа. Но в последнее время, он по-настоящему прочувствовал боль бедолаг из благополучных семей. Свят и Камалия были невыносимыми. Нужно было нарочито громко трясти ключами и продуктами, пока заходишь в дом, чтобы они успевали принимать меры. В какие-то вечера ретироваться на время, или слушать громко музыку в наушниках с сильнейшей шумоизоляцией. За свою долгую дружбу троица много всего пережила, стеснения были странными, учитывая в каком состоянии они иногда находили друг друга. Да хотя бы восьмой класс чего стоит! После того случая его психику по крупицам собирали все: психиатры, братья, Камалия со Святом и дядя Леша. Который с распростертыми объятиями разрешает ему вернутся под крыло, в свою детскую комнату, пока встает на ноги – заканчивает институт, ищет стабильную работу. Однако, все это отговорки, сейчас он зарабатывает достаточно, чтобы самому снимать: полставки в ЦМТ, фриланс и лекции в Лицее формируют терпимую сумму. Так-то если бы не его маниакальное достигаторство, то Миша бы уже бы получал приличный оклад, но, увы, он выбрал второе высшее и ему приходится склеивать свой график по минутам. Второе направление, выбранное им на первом курсе, пока работал результат олимпиады, тормозит и добавляет ему неприятностей, но он не бросит - все нужно доводить до логического конца. Правда, принесло это пока больше проблем, чем пользы. Желания идти не было совершенно, все тело тянуло к земле, грязная плитка в подъезде в ожидании лифта казалась уютной. Сегодня он устал настолько, что думать больше не в силах; что его тошнит и голова болит изнутри, будто бы там кто-то сидит и дрелью по лбу сверлит. Несмотря на то, что Миша не ел с утра, с едой хотя бы в одной комнате находиться он сейчас будет не в силах, даже умыться не сможет по ощущениям. Придет и ляжет на первую горизонтальную поверхность, которую увидит, да хоть на пол. В голове пусто, нет ни одной мысли, лишь отголоски дня проносятся от одного уха к другому: «Сдать эссе по макроэкономике, подготовить учебный план на этот год для безмозглых школьников, создать копию документа, позвонить Леше, подготовить чек-лист для переговоров начальника в Китае, отметиться на паре, купить макароны…» Ноги еле отрывались от земли, обстановка сменялась, он уже открыл квартиру. Свет горит. На часах около трех ночи, не спят еще что-ли. На коммуникацию с друзьями сил не останется, может пойти к ним в гостиную, мычать что-то невразумительно, а потом вырубиться, диван удобный. Да, так Миша и поступит. Голова упиралась в стену пока он стягивал с себя ботинки. Спать хочется. И сегодня ему не нужно будет ни помогать Камалии с проектами, ни самому слушать запись лекций, который он пропустил. Хороший вечер. Или ночь? В гостиной его встретили двумя одинаково обеспокоенными взглядами, постукиванием ногтями по деревянной ручке дивана и нарочито резким, но по факту робким:       – Ты со вчерашнего вечера на связь не выходил. В этот момент Московский очнулся от не столь блаженной полудремы, в которой прибывал, и сфокусировал внимание на Святе. Он же утром ушел, все нормально было.       – В смысле? Мы же утром завтракали, – прошептал Миша, не потому что он боится чего-то или по причине другого психологического бреда, сил элементарно нет. Голос тоже чуть подсел, сегодня часов десять обсуждали контракты с фирмой…с двусмысленным названием которая, коллеги с неё от смеха пополам сворачиваются.       Он слабо усмехнулся своим мыслям, не замечая молчаливого обмена между парой. В этот раз высказалась Камалия:       – Миша, мы беспокоимся. Давай поговорим. Как оказалось, по их мнению, он снова начал зарывать себя в работе. «Снова» тут не подходит, раньше он просто стремился познать все, что можно, в особенности, что с ним учил отец, или о чем он только вскользь упоминал: китайский, экономика, политика, право. Сейчас у него просто несбалансированный режим дня и чрезмерное количество дел, но это не значит, что пора бить тревогу. У Зилант с Пожарским на это было другое мнение. На момент того недо-серьезного разговора, который перешел в душевный полилог о жизни и о том, как они друг друга ценят. Троица уже давно договорилась: Московский покинет их берлогу, ставшую любовным гнездышком, но Свят с Камалией начали вдруг оттягивать момент, обосновывая тем, что не хотят, чтобы Миша снова остался один. «Снова» интересное слово, как бы все новое, но схоже со старым. Друзья прекрасно понимали, что ему нельзя жить одному, хоть Миша и отнекивался – все-таки они его любят и не могут бросить на съедение внутренним демонам. Дилемма решилась сама. В один день он проснулся и сказал: «Я сбегу от вас домой». Поэтому в субботу они с тортиком и немногочисленными вещами Миши (один чемодан, да компьютер) стояли у квартиры «863». Переезды Мише никогда не нравились, они ассоциировались с кризисом на работе у отца, смертью, отъездом Алеши или другими…травмирующими обстоятельствами. Но возвращаться домой было приятно.       – Чертята мои любимые пришли! – восклицал Алексей Смольный видя три довольные морды у себя на пороге. – Давайте заносите его манатки, да чай попьем. Коллега из Нижнего с бергамотом привез. Миша занес чемодан в прихожую и первым делом обнял Алексея, как же он скучал по крестному. Находясь в объятиях человека, которому он доверяет и считает близким - самое приятное, что есть на этом свете. Тревоги и проблемы отступают на задний план, он даже заливистый смех Камалии не слышит так отчетливо. Наверняка на самое видно место поставит консилер, который она ему подарила специально с розовой косметичкой, пудрой и румянам. Или обнаружила в его комнате отголоски старых увлечений. Это оказалась самодельная рука Таноса, которую она нацепила на себя и использовала как то, чем можно постучать Святу по голове, обязательно с цитатами из фильма, направляясь на кухню. Косметичка скорее всего перекочевала в ванную.       – Ну рассказывайте: что нового? – Смольный подпер лицо рукой и уставился на троих молодых людей, в которых он никогда не перестанет видеть малышей по линейке разделяющих эскимо.       – Ой, дядь Леш! Беспредел творится. В университете снюхалась с интересной особой, продюсером, все-таки курилки - сила, – она замолчала на секунду, оценивая, что ей стоит добавить, но не заметив осуждения в глазах, то было в душе, продолжила, – Я ей говорю, снимаем документалку про девяностые, забастовки учителей, у меня знакомые в архивах есть. Хронику поднять не проблема вообще. В итоге, в последний момент она кидает, до запуска еще, а эти двое- Камалия демонстративно закинула руки на плечи обоим друзьям: «Всю ночь мне помогали презентацию клипать для защиты на канал. Завтра как раз с оператором еду, так сказать, день Х, думаю все получится. Не зря ведь Миша за меня молится». Рассказ девушки никто не перебивал, юношам было интересно сравнить цензурную версию для дяди Леши и то, что они выслушивали последнюю неделю. Разница - наглядная. Они обменялись знающими взглядами и дали Камалии возможность поделиться болью с еще одним человеком. Зилант будто бы занимает собой весь диалог - ее приятно слушать, иногда кивать и добавлять что-то, сейчас эта честь перепала Смольному.       – Ай какая умничка, ты! Журналистов, по долгу службы, не люблю, но в тебя верю, – улыбнулся Алексей, пододвигая разрезанный торт к Камалии.       – По долгу службы…Они со Святом прям вода и камень, лед и пламень! – усмехнулся Миша, пряча под этой фразой все накопленные сцены, которые ему приходилось застать, – Уже вижу, как будущий прокурор пытается спрятать дела особой секретности от своей скандально известной жены…       – Мелким слова не давали! – Зилант отвесила Московскому шелбан и показала язык. Пожарский лишь закатил глаза, но, жуя, он внезапно спросил:       – А Миша рассказывал, что он не уволился из того Лицея, как весь год грозился? Миша лишь вопросительно поднял бровь. Свят с Камалией уговаривали его снизить нагрузку, но что-то не давало ему уйти с поста лектора по «Истории Права». Кто-то называет интуицией, кто-то нежеланием заполнять кучу документов и сгоревшим дедлайном по их сдаче, что уже больше похоже на то, что принято считать неким роком судьбы. Для Миши же - просто данность, что ему придется продолжить практику преподавания и пытаться не сойти с ума в бешеном графике. Ситуация опасно попахивала нравоучениями и заботой сразу с трех фронтов, нужно ретироваться.       – В следующем году обязательно уйду, помяните мое слово.       – Эх, Мишутка! А ведь говорил я, что все дороги ведут в школу, – проговорил Алексей, понимая подтекст, заявленный Пожарским, сглаженный Московским. Он с крестником сам потолкует.       – Алеш! Да ты сам ни разу не пытался в эти пустые головешки знания вложить, – почти по-настоящему возмутился Миша.       – Помню, при Союзе ещё- Все дружно вздохнули.       – А что вы вздыхаете? Я вам сейчас такое расскажу, чего точно не видать в ваших этих тупильниках… И пустился Алексея Рюрикович в сказ о смелом путешествие-командировке в Смоленск, где он убийц-тунеядцев нашел и покарал, а детишек уму-разуму научил. Миша смотрел как в глазах Камалии зарождается идея для новой статьи, как Свят перенимает опыт следователя, как Алеша с задором делиться воспоминаниями о молодости. И в голове у него лишь одна мысль. О том, что он любой ценой постарается сохранить свою хрупкую семью, что не потеряет ее и себя, снова.