168 °С - Falcon class

Солнечные дни, аромат жасмина и лимонов, крик чаек и влажный соленый морской ветер — то, что в целом, облегчает жизнь для Сонхва. Правда, приходится почти не шевелиться, чтобы не перегрузить свое восприятие и не начать сходить с ума. Потому что прикосновения и одежда уже раздражают, как и порывы ветра, как и новости. Всё липкое и неприятное. Вся жизнь ощущается как то самое чувство перед болью — когда еще нельзя сказать, что больно, но уже неприятно и отвлекает от всего. Каждая секунда. И не получится просто взять и обезболить. Еще и чертов Хёнвон, сказавший не смотреть сегодняшний выпуск программы, которой Сонхва отказал в интервью. И разве можно не посмотреть, когда говорят не смотреть? Ну вот на что он рассчитывал? Явно не на реверсивную психологию. Возможно, если бы Сонхва услышал все это позже или раньше, его бы ничего из озвученного не задело. Он устойчив к критике, желтой прессе, скандалам и прочему, с чем регулярно обязаны сталкиваться все звезды его масштаба. Но ноутбук теперь покоится на дне бассейна, а Сонхва в тени лаврового дерева на шезлонге, пытаясь справиться с бурлящей агрессией и злостью. Не помогают ни глубокое замедленное дыхание, ни тишина вокруг, ни прекрасная погода. Сонхва кажется, что агрессия и тоска стремятся проломить ему грудь изнутри, дабы выплеснуться на все, до чего дотянется. Наверное, стоит просто подождать и в конце концов это закончится? Нельзя же злиться вечно. Сонхва знает себя, он быстро отходит, но в этот раз желание растерзать кого-нибудь держится неприлично долго. Четыре титула, ноль прощаний: как Пак Сонхва сбежал со сцены, даже не хлопнув дверью. — Великие уходят красиво. Они плачут в паддоке, обнимают механиков, прощаются со стадионами и болельщиками. А потом есть Пак Сонхва — четырёхкратный чемпион, который выскользнул из NASCAR, как просроченный спонсор: без предупреждения и с легким привкусом разочарования. Когда-то его имя звучало как громкий опасный удар двигателя на прямой. Он брал титул за титулом, пока публика аплодировала стоя, а конкуренты кусали руль от зависти. Но, похоже, слава ему надоела быстрее, чем она успела остыть. Ни пресс-конференции. Ни ролика с «лучшие моменты карьеры». Ни даже банального твита в духе «всё было круто, спасибо». Он просто решил отмолчаться. В век, когда даже гонщики с одним финишем в десятке устраивают церемонии прощания на три акта, Сонхва умудрился уйти, будто его не было вовсе. Кто-то скажет — мол, «он не обязан никому ничего объяснять». А мы считаем, что он слаб. Великие не исчезают, как водители с парковки, не доплатившие за бензин. Сонхва же, ставший символом поколения, оставил только странное послевкусие и неоднозначные догадки. Когда четырёхкратный чемпион NASCAR вдруг уходит без слов — это не стиль, а трусость в обёртке скромности. Может, он боялся, что его последний сезон будет не таким блестящим, как прежние. Может, он понял, что молодёжь дышит в шлем. А может, просто устал. Что ж, даже легенды иногда заканчиваются вяло. Пак Сонхва, некогда икона трассы, титул за титулом вешавший себе на грудь, покинул спорт в манере, достойной разве что штрафного круга — без пресс-релиза, камер и прощального заезда. Он исчез, не отблагодарив своих верных фанатов. Уехал в никуда, будто его последняя гонка была на забвение. Что же об этом думают его коллеги и окружающие? Дэнни К. (действующий пилот NASCAR): «Обычно, когда кто-то выигрывает четыре раза, у него хотя бы хватает духа выйти и сказать, почему уходит. Видимо, быть чемпионом не значит быть ответственным». Джессика Рэй (журналистка SpeedTV): «Это не выход на пенсию, а как будто побег с места преступления. Пак словно испугался собственного величия — или того, что его больше никто не боится». @RED_DALILA.13 (фанатка с первого года): «Я покупала билеты, носила кепку с его номером, стояла под дождём ради автографа. А он просто взял и завершил карьеру? Без чертового прощания с теми, кто его ждал все эти годы?». Рико Блэйк (новичок сезона, 23 года): «Место освободилось, и я рад, что не придётся делить трассу с привидением. Я сюда пришёл не бояться легенд, а побеждать. Пусть у Сонхва были титулы — у меня будут яйца сказать, когда ухожу». Анонимный механик из бывшей команды Сонхва: «Мы все ждали, что он хотя бы пожмёт руки. Вместо этого он просто не пришёл. Ни на прощальный вечер, ни на итоговую встречу. Мы вывесили его плакат в раздевалке — только чтобы снять его на следующий день». История запомнит его титулы, но забудет его финал. Пак Сонхва мог быть чемпионом до самого конца — но выбрал стать загадкой без эпилога. Иногда громкое имя гаснет не в аварии, не в проигрыше, а в равнодушии. Так закончилась карьера короля овалов Пак Сонхва — слишком серо и невзрачно для легенды. Удачи, Сонхва. Где бы ты ни был. Надеемся, там хоть кто-то тебе аплодирует. Сонхва за свои годы карьеры многое слышал в свой адрес, и были и статьи, и выпуски, и целые телепередачи намного острее и злее, однако к ним он был готов. Сейчас же Сонхва просто хочет пережить то, что является для него же колоссальным стрессом, который еще даже не проявился в полном объеме. Но что именно настолько раздражает, если Сонхва уже слышал многое в свой адрес и регулярно сталкивался с желтой прессой? — Хва? — Ёсан спускает ниже переносицы солнцезащитные очки и смотрит сначала на ноутбук, черным пятном расположившийся на дне бассейна, а после на мужа, что выглядит слишком напряженным. Сонхва, конечно, обожает валяться в солнечные дни в тени без дела, но сейчас он явно чем-то обеспокоен. Брови нахмурены, плечи напряжены, пальцы сжаты, и в целом Сонхва тлеет усталостью и раздражением. Ему не нужно открывать рот, чтобы Ёсан это уловил. — Хва, — Ёсан, что только вернулся домой, подходит ближе и ненавязчиво касается кончиками пальцев руки мужа. Тот словно болезненно прикрыл ею правую часть лица. — Не трогай меня, — Сонхва звучит резко, но Ёсану ни горячо, ни холодно от этого. — Что тебя огорчило? — Кану правда не придет в голову реагировать на грубость Сонхва. Тот может вести себя подобным образом только в минуты большой слабости, и это не очень хорошо. Даже когда Сонхва продолжает хранить молчание, Ёсан лишь усмехается и отвлекается на свой телефон. Он ждет Сана и Юйци. Они приглашены на обед. — Детка, мне побыть с тобой или оставить тебя в одиночестве? У нас сегодня гости, перенести их на завтра? — Нахуй всех. — Я так и понял, — Кан кивает пару раз и отписывается о переносе встречи. Вопреки своим словам он садится рядом на шезлонг. — Не сегодня. И все же, мне уйти? — Не знаю. Уйди. — И ты мне не расскажешь, что тебя разозлило? — Ненависть к себе, — Сонхва словно вспыхивает, буквально выплевывая эти слова. — И ко всему миру. Я, блять, хочу взорваться! — Чего это? — Ёсан вскидывает бровь и внимательно смотрит на мужа. Это то, чего он ожидал все эти дни? — Что тебя вывело из себя? — Я, — Сонхва всплескивает руками и судорожно вдыхает, но будто не может подобрать слов. Его грудь и живот горят изнутри от злости. — Я не знаю. Не знаю, что именно из всего происходящего со мной злит меня сильнее. Если ты сейчас подстрелишь меня, как дикого кабана, транквилизаторами, я буду признателен. — Хва, не подстрелю, но принести тебе воды? И доктор Юн прописывал тебе легкие седативные для стрессовых ситуаций, примешь? — Пошел он нахуй, вместе со своими седативными, — у Сонхва от переизбытка эмоций слезы на глаза наворачиваются и дыхание спирает. — Хотя нет, давай, и побольше. Я не хочу ощущать это все. — Идем, — Ёсан поднимается и берет Сонхва за руку. Тот, слава всем богам, не противится и поднимается следом, покорно следуя за мужем. — Детка, дыши глубже, — Ёсану немного не по себе от того, насколько дрожат руки Сонхва и как тот нервно сжимает ладонь. Он понятия не имеет что говорить и как поддерживать, хоть и представлял все происходящее множество раз. — Я рядом, Хва. Не сдерживай сейчас ни слез, ни слов. Пожалуйста, позволь мне разделить с тобой все, что ты чувствуешь, — Ёсан оставляет мужа только у кухонного стола и достает небольшую аптечку. Он внимательно следит за всеми лекарствами, прописанными для Сонхва. Не потому, что тот не может, а потому, что Сонхва неприятны любые упоминания своего изнеможенного сердца. Поэтому Кан быстро находит нужное, как раз то, что Джонхан говорил принимать при любых беспокойствах. Ёсан набирает воду в стакан, достает одну таблетку и обернувшись, не видит никого. Пару раз моргнув, Ёсан бегло осматривает комнату и заглядывает за стол, находя Сонхва на полу. Тот опустился на корточки и зажмурился, обхватив себя руками. Ёсану едва ли не физически больно смотреть на свою любовь, которая не в состоянии даже расплакаться. Он пытался быть готовым к этому, но он не готов. Кан спешно обходит стол и опускается рядом на пол, касаясь плеча мужа и протягивая тому воду. Дышит, как загнанный зверь, и сжимает себя в слишком крепких объятиях. — Хва, — Ёсан старается звучать как можно спокойнее. — Возьми пожалуйста. Радует, что Сонхва даже под гнетом эмоций остается здесь и не отказывается ни от таблетки, ни от воды. Почти. Сонхва — нет, его тело и нервная система — очень даже, поэтому спустя несколько глотков он все же срывается на слезы, что до этого лишь бесконтрольно катились по щекам. — Они все правы, — Сонхва проговаривает это с настолько большой обидой и болью, что эти же слова его будто под дых бьют. Он прячет лицо в ладонях, наконец-то свободно проливая слезы. — Я и правда сбежал, и у меня даже не хватило сил рассказать. Я настолько жалею себя, что всячески пытаюсь игнорировать свое ебаное сердце и все, что со мной происходит. Я… Я, блять… Я не заслужил этой хуйни. Меня тошнит от жажды скорости и побед. Я хочу еще побед. Я хочу за руль. Я хочу послать всех нахуй и выиграть заезд, чтобы всех тошнило от того, насколько я охуенный. Я… Я не хочу во тьму, — Сонхва говорит спешно и постоянно сбивается, но он хотя бы говорит. Ёсана все эти слова окатывают ледяной водой. Ему тяжело это слышать, и в то же время он рад, что Сонхва решил поделиться и наконец выговорится. Абсолютно всегда становится легче, когда проблема озвучена вслух. Кан лишь садится рядом на пол и насильно притягивает к себе мужа, который в довольно тихой истерике продолжает говорить. Ёсан прикрывает глаза и обнимает Сонхва за плечи, крепко прижимая к себе. Тому настолько плохо, что его постоянно сбивают задушенные рыдания. — У меня зубы чешутся терзать, — Сонхва продолжает, совсем не противясь оказаться в объятиях Ёсана. Он не особо фильтрует сказанное, да и себя слабо контролирует, прибывая чуть ли не в судорожном напряжении. — Живот режет этим чертовым голодом к победам. Я… Блять, я хочу побеждать. Мне все равно, сколько раз я делал это в прошлом, мне… Я нуждаюсь в новых, и новых, и новых победах. Эта жажда сильнее меня, и она сжимает мне горло за то, что я выбрал оставить путь гонщика, — Сонхва ужасно трясет, но он продолжает доверять голос своей души супругу. — Я хочу вдавливать педаль газа до тех пор, пока буду видеть клетчатые флаги, либо же пока не встречусь с богом. Я и правда хотел бы закончить на трассе, но я игнорирую это и решаю просто отказаться от автоспорта. Я рад, что ты не говорил со мной об этом и я принял решение сам, потому что я не могу простить себя за это. Я бы сошел с ума, если бы не мог простить тебя. Но что мне делать? Что мне делать?! Я не способен жить в пограничье, Ё… Сонхва трясущимися руками сжимает рубашку Ёсана на его спине. Кан же, бездумно глядя перед собой, ласково гладит своего мужчину по волосам и спине. Эти прикосновения не успокаивают, но остаются теплым золотым послевкусием под кожей. — Хва, — Ёсан закусывает губу, боясь вымолвить и слово. В него будто вонзились тысячи игл, и любое неосторожное движение вгонит их глубже. — Хва, я буду молить тебя, чтобы после отдыха ты вернулся на спидвей, как глава или хозяин команды. Ты обязан побеждать, даже если чужими руками. Это не конец. — Я… Нет, я не смогу. — Твое место там, — Ёсан выдыхает, чувствуя, что слова и слезы мгновенно забрали у Сонхва силы. Тот постепенно затихает, все же пока еще не имея возможности перестать лить слезы. — У тебя нет выбора, детка. Смирись с тем, что я не дам тебе бездарно потратить жизнь в ближайшей гонке. В одной из. И смирись с тем, что тебе предписано выиграть еще сотни гонок, и ебать этот гребаный Наскар годами. — Я хочу пилотировать. — Ты хочешь быть лучшим и побеждать, а пилотировать ты хочешь, потому что еще не знаком с другими возможностями достижения цели, — Ёсан крепче прижимает мужа к себе, продолжая гладить по волосам. Он понятия не имеет, как сейчас звучат его слова и на что они повлияют, но он постарается. — Детка, это не может быть концом. Разве что концом этапа, в котором тебе нужно было самому мотать круги? Ты только начал. Сонхва не отвечает на это. Его будто гладят против шерсти этими словами, и он к ним еще морально не готов, хоть и вслушивается в них сквозь слезы и всхлипы. — Хва, сейчас ты должен выплакать все то, что в тебе копилось и не переживать ни о чем. Я хочу, чтобы ты знал, что я избавлю тебя от всех страхов и обид, — Ёсан бы не поверил в подобное, если бы услышал это сам. Но Сонхва предпочитает прямолинейную конкретику, и Ёсан готов обещать амбициозные вещи. Для Сонхва он в принципе готов на все. — Я буду рядом и не дам тебе замерзнуть. Я никому не позволю огорчить тебя. Я верну тебя в автоспорт, и докажу тебе, что твоя карьера легендарного гонщика — это только начало колоссальной легенды. Этот век назовут твоим, твое наследие очень сильно выйдет за рамки гонок. Это не твоя трагедия, это наше будущее. Пока что в этом поле весь твой потенциал раскрыт, пора двигаться к еще большим достижениям и свершениям. — Каким? — Сонхва шумно дышит и уставши опирается на Ёсана. Его потянуло в сон. — О которых ты еще не мечтаешь, — Ёсан целует в висок и слегка отстраняется, оглядывая Сонхва. — Дай себе время, и ты увидишь новые цели, а старые покажутся прошедшими и незначительными. Может ты вообще, как Энцо Феррари, который тоже начинал пилотом, создашь собственную империю и изменишь автоспорт и автопром. Хорошие седативные прописал Юн. Или они работают, или Сонхва выговорился, или он слишком быстро вымотался резким сильным стрессом, но он рад появившейся в груди легкости. Все бурлящие острые эмоции оставили, и это пустое пространство хотя бы позволяет вдохнуть. — Хва, пойдем на диван или кровать? — Ёсан выдыхает, чувствуя, что они справляются. — Подремлешь в моих объятиях и тепле? Тебе нужен отдых. Я посторожу твой сон. Сонхва нехотя отстраняется, но пересиливает нежелание в жалкой слабости и слезах оставаться на полу, пусть и на мягком пушистом ковре. Ёсан поднимается первым и протягивает своему любимому человеку руку, за которую тот сразу берется. Когда Сонхва опускается в его объятия, Ёсан выдыхает и накидывает поверх того мягкий плед. В комнате прохладно, и Сонхва будет лучше оказаться в тепле. Тот удобнее устраивается рядом с мужем и укладывается так, чтобы сразу оказаться в наиболее комфортном уютном положении. Ёсан пахнет спокойствием и тишиной, и это сильно успокаивает Сонхва. Он слишком долго не позволял своим эмоциям изранить изнутри. Было больно, но теперь эта опухоль отсечена, и дышать сразу стало легче. Глаза закрываются сами, и эмоций никаких нет. — Я люблю тебя всей душой, детка, — Ёсан целует мужа в макушку и наконец выдыхает, прикрывая глаза. Он, в отличие от Сонхва, получил сейчас такую дозу адреналина, что дай бог получится ночью уснуть. Однако наступившее спокойствие любимого человека опускает щиты и орудия. Ёсан побудет и жилеткой для слез, и подушкой, и кем угодно. В груди щемит от нежности к этому красивому заплаканному утомленному повелителю его сердца. Сонхва так и не отвечает, зато его дыхание выравнивается окончательно. Он впадает в теплый сон на ближайшие несколько часов. Настроение к нему не вернется еще ближайшие пару недель, но хотя бы снова начнет появляться аппетит. Сегодня же вечером он проснется голодный, как волк.