Трое в одном

Бальный зал главного корабля Белого Алмаза был переделан. Стивену не нравился розовый цвет - слишком напоминало маму. Теперь здесь преобладали глубокие синие тона, индиго и серебро. Звездная карта проецировалась прямо в центр зала, и Стивен, развалившись в кресле (слишком большом, слишком холодном, слишком алмазном), лениво водил пальцем по скоплениям миров, которые теперь, по сути, принадлежали ему. Конни стояла в двух метрах позади и справа от кресла. Идеальная стойка. Руки сложены перед собой. Взгляд направлен прямо. На ней была не та удобная одежда, в которой она занималась боевыми искусствами. На ней была форма Жемчужины Алмаза - струящаяся, бледно-голубая туника с высоким воротником, глухим кольцом охватывающим шею. Ее темные волосы были убраны в строгий пучок. Очки сменились на тонкую, почти незаметную оптическую пленку, вживленную прямо в глаза - подарок Перидот для «оптимального функционирования». Внутри у Конни все кричало. Но за месяц «службы» она научилась не подавать виду. Это было как в том кошмаре, когда ты хочешь закричать, но не можешь издать ни звука. Только здесь она не могла даже дернуться без приказа. - Тебе нравится этот сектор? - спросил Стивен, не оборачиваясь. Голос у него был другой. Спокойный, глубокий, с металлическим отзвуком, который давала его новая, кристаллическая форма существования. - Крабовидная туманность. Там добывают неплохой корунд. Конни промолчала. Жемчужины говорят, когда к ним обращаются, но ждут уточняющего вопроса. Стивен, видимо, вспомнил правила сам. Он щелкнул пальцами. Простой жест, но он эхом разнесся по залу, заставляя свет на мгновение померкнуть. - Свободный комментарий, - разрешил он. - Он слишком плотный для долгосрочных колоний, мой Алмаз, - ответила Конни. Голос звучал ровно, механически. - Радиационный фон превышает допустимые нормы для органических форм жизни, которые вы... которым вы интересуетесь. Стивен наконец обернулся. Его лицо было лицом Стивена, но глаза... глаза светились мягким розовым светом. Он смотрел на нее не как на друга детства, с которым они читали книжки под фонариком. Он смотрел на нее как на вещь, которую он создал, и которая, к его удовольствию, работает безупречно. - Ты права, - кивнул он. - Но люди меня больше не интересуют. У меня есть ты. Он встал и подошел к ней. Конни напряглась внутренне, но мускулы даже не дрогнули. Дисциплина Жемчужины была вшита в её униформу, в её новые очки, в воздух, которым она дышала здесь. Стивен поднял руку и коснулся её подбородка, приподнимая её лицо, чтобы заглянуть в глаза. Его палец был теплым, но твердым, как камень. - Знаешь, в чем разница между мной и мамой? - тихо спросил он. - Роза Кварц притворялась одной из них. Носила маски. А я... я просто взял то, что хотел. Я хотел, чтобы ты всегда была рядом. И ты здесь. - Да, мой Алмаз, - прошептала Конни. Внутри неё, где-то глубоко, маленькая, настоящая Конни билась в истерике. «Это не Стивен. Это монстр в его шкуре». - Расслабься, - приказал он, почувствовав микродрожь. - Это я. Тот, кто целовал тебя на пляже, помнишь? Он наклонился и поцеловал её. Это был нежный, почти человеческий поцелуй. Но когда он отстранился, Конни поняла, что не могла пошевелиться. Она даже не могла закрыть глаза. Её тело принадлежало не ей. Оно принадлежало Алмазу. - Я люблю тебя, Конни, - сказал Стивен, проводя большим пальцем по её губе, размазывая помаду, которую выбрал для неё гардеробщик-самоцвет. - Поэтому ты никогда меня не покинешь. Он вернулся в кресло, снова уставившись на звездную карту. - Продолжай стоять. Мне нравится, когда ты рядом. И Конни осталась стоять. Истуканом. Трофеем. Жемчужиной. В голове у неё пульсировала одна-единственная мысль, которую она, благодаря вживленным ограничителям, даже не могла превратить в план действий: «Где тот Стивен, который разрезал мой торт на моё четырнадцатилетие? И как мне его вернуть?»