Дом из подушек и одеял

      Во дворе возле дома стояли качели, чуть скрипучие, с деревянным сидением, обмотанным потрескавшейся изолентой. На них Вова учил Марата делать «солнышко». Ладони скользили по холодному металлу, но Вова стоял рядом, одной рукой придерживая толстой железную раму, чтоб та не так существенно раскачивалась, другой — готовился ловить.       — Держись крепче, не смотри вниз. Представь, что ты Гагарин.       Марат так и делал: зажмуривался, воображал, как отрывается от Земли, пронизывает один слой атмосферы за другим, а потом действительно летел вниз головой вокруг перекладины, слыша сквозь стучащую в ушах кровь, как с земли хохотал Вовка.       Когда темнело и двор пустел, они шли домой пить чай с сахаром и галетным печеньем «Юбилейное». Раскладывали на столе шашки, старые, деревянные, потёртые до блеска. Вова часто поддавался. Не очевидно, напоказ, а так, чтобы Марат сам мог срастить, как съесть дамку и победить. Тогда, конечно, не догадывался о проделках брата и торжествующе нёсся к маме хвастаться, что у него, выходит, врождённый талант. Вова всегда стоял сзади, усмехался и убедительно поддакивал.       А вот в морском бою не жалел никогда. Марат старательно чертил свои корабли, вымерял, где разумнее спрятать четырёхпалубный, однако Вова всё равно умудрялся вычислить местоположение каждого в первые десять ходов. Марат был уверен: брат жульничает, подглядывает в его поле. Даже однажды усадил Вову в противоположный угол комнаты, и поставил защитный экран из раскрытой энциклопедии, самой большой, что у них была, но игра закончилась так же оскорбительно быстро, как и обычно. Тогда Марат начал прятать корабли в самых неожиданных местах — и Вова всё равно неустанно топил их одним за другим, будто видел сквозь бумагу. В конечном счёте устал гадать и бороться, позволил брату оставить эту победу себе. Всё-таки у него были шашки.       С рождения, ещё с тех пор, когда Марат не знал, что ему нужен друг и что тот должен из себя представлять, Вова был рядом. Когда, подскользнувшись, разнёс вдребезги мамину хрустальную вазу, остолбенел от ужаса, готовый разрыдаться на месте. Но Вова, не тушуясь, не колеблясь и минуты, взял вину на себя. По-солдатски принял затрещину от отца и весь вечер отстоял в углу, из которого улыбался каждый раз, стоило Марату на него взглянуть.       С Вовой домик из подушек и одеял становился их секретным штабом, куда посторонним вход запрещён. Там они прятались от взрослых разговоров, от скучных гостей, от всего мира и Вова рассказывал истории о пиратах, космонавтах и любимых боксёрах. Марат слушал, затаив дыхание.       Противился Вова, лишь когда родители просили его присмотреть за братом и взять того с собой погулять. Он, не любивший да ещё не привыкший нести за кого-то ответственность, дулся, спорил, торговался, но в итоге всё же вёл Марата на площадку, что-то недовольно бормоча себе под нос и называя его своей личной головной болью. Это Марата никогда не задевало. Потому что, несмотря на все обидные слова, если кто-то из его друзей закатывал глаза и говорил:       — Ты что, опять с прицепом своим?       Вова незамедлительно отвечал:       — Это ты для мамки своей прицеп, а это брат мой.       И больше никто и слова против не говорил, потому что Вова крутой. Намного круче, чем любой из них когда-либо будет.       Только, правда, через несколько дней после своего седьмого дня рождения застал его курящим в приоткрытое окошко их комнаты. Так обескураживающе было видеть его, выдыхающим насыщенный губительный дым, ведь ясно помнил чужую твёрдость во взгляде, неприступную решительность, когда осуждал, обещал, что таким никогда не будет. И Марат верил. Оба знали, что курение это плохо: об этом говорили в школе, по телевизору, мама всегда морщилась при запахе табака и даже отец к этому не притрагивался — но сам Вова не был плохим. Разве сигарета была в состоянии это изменить?       Брат выглядел напуганным, но то был страх не перед жёлтыми зубами, серой кожей и горьким кашлем — он боялся, что его секрет выйдет за пределы одной комнаты, как вирус, зацепится за переносчика и постепенно распространится по всей квартире, в итоге неизбежно достигнув родителей. Мысль, что Вова боялся его, была мучительна. В носу уязвляюще защипало.       — Марат, ты ведь взрослый уже. Знаешь, что мне за это будет, если отец узнает.       Марат уже давно самостоятельно убирался в их с Вовой комнате, потому что мама сказала, что взрослые следят за чистотой своего жилья. Не давал себе уснуть раньше одиннадцати, пока не услышал бы, как легли мама с папой, и во всей квартире не выключился бы свет. В четыре года на каком-то семейном застолье «спутал» воду с водкой, потому что видел, как взрослые опрокидывали одну рюмку за другой. Горло жгло адски, но зато Марат почувствовал себя полноценным членом общества, равным всем в той комнате. Но только стоя в этот вечер перед Вовой, действительно почувствовал себя взрослым, и казалось, ему всё по силам. Вова открыл ему дверь в жизнь, в которой родители уже не были единственными хранителями правды, где не всё так однозначно и не существовало чего-то всецело плохого. И Марат ему доверял. Если кто-то и мог совладать со злом сигарет, то это его брат.       Наконец кивнул, а потом ещё неделю каждую секунду, проведённую с отцом в одном помещении, гордился своей выдержкой и верностью, потому что рот всё так же был на замке и чужой секрет оставался надёжно защищённым.       Даже володины друзья со временем начали относиться к нему иначе. За руку не здоровались, но иногда трепали по волосам и могли задать парочку глупых вопросов о школе или футболе. Увлечения брата менялись стремительно и невозвратимо, как и окружение, но все быстро привыкали, что с Маратиком нужно считаться, если не хотели перед Володей лицо терять. Имена некоторых друзей Вовы Марат знал: не всех, но тех, кто задерживался на подольше, кто приходил снова и снова, неугомонно крутился вокруг брата, с восторгом смотря ему в рот. И всё же стабильно каждые несколько месяцев встречал новые лица, слышал новые разговоры. В сути своей все они были идентичны. Похожи настолько, что в какой-то момент Марат перестал видеть разницу.       А потом объявился он и его русые кудри, ловившие снежинки. Вова при его виде тут же откинул сигарету в сторону, вытянулся по струнке и даже руки прижал по швам. Улыбка у него на лице была приветливой, но Марат видел, что нервной.       — Куришь, Вова?       В этом парне было что-то необычное. Что-то в том, как он задал вопрос, как лениво, почти в развалку, подошёл ближе, как посмотрел на Вову с лёгкой озорной ухмылкой. Ощущал странную, могущественную энергия от того, как брат при нём старался быть лучше.       — Нет.       От него несло сигаретами. Марат мог слышать это, даже стоя в метре от него, а этот парень был совсем близко — разумеется, тоже слышал. Попади Володя в такую безвыходную ситуацию с отцом, не стал бы юлить, отнекиваться, безропотно признал бы вину ещё до того, как его успели бы обвинить. А перед незнакомцем стоял и оправдывался. Будто авторитет того был выше, будто перед ним прошляпиться — проступок серьёзнее, чем перед отцом, и последствия его ждут более жестокие. Да вот только в родных глазах не было видно ни стыда, ни страха — смотрел в чужие уверенно, словно знал, что несомненно пролетит, выкрутится, но всё равно разводил этот театр. Для чего?       — Нехорошо врать, Вова, — его ухмылка, всезнающая, понимающая, не вызывала доверия. — Знаешь, что за это полагается?       Марат не знал и испуганно поднял голову к Вове, но тот хладнокровно продолжал эту напряжённую игру в гляделки, даже когда кивнул вниз, привлекая внимание к Марату. Чужие брови заинтересованно ринулись вверх, и парень выглядел так, будто лишь сейчас с чужой подачки заметил, что за их разговором наблюдали. Наклонился, сокращая разницу в росте.       — А это у нас кто?       Вызвал неприятное ощущение, которое Марат заставил себя проглотить. Напомнил себе: если это кто-то, кого уважает его старший брат, то он тоже его уважает.       — Я Марат, — произнёс голос, полный фальшивой уверенности.       Вова, усмехаясь, шепнул кудрявому что-то на ухо, заставив его прыснуть со смеху. С его места не было слышно причины для веселья, и Марат почувствовал себя так, будто его исключили из какой-то всеохватывающей шутки. Возникло унизительное желание подпрыгнуть или встать на носочки, словно, если дотянется, если будет с ними на одном уровне, то он достанет, поймёт, над чем те смеются. Хотелось обиженно напомнить, что «больше двух — говорят вслух», но так говорят только детсадовцы.       — А, тот самый, значит, — розовые губы разошлись пошире в улыбке, без смущения демонстрируя щербинку меж жёлтыми зубами. — Ну, будем знакомы, Адидас-младший, — и он протянул для пожатия широкую ладонь.       Про «Универсам» узнал не сразу. Сначала Вова выражался общо и просто, когда сбивчиво и с хохотом рассказывал новые удивительные истории: как они с пацанами за городом гоняли на мопеде, но их засекли менты и пришлось прятаться в кювете, как они с пацанами собирались в качалке и устраивали боксёрские поединки, как все вместе помогали одному пацану охомутать девчонку из параллельного класса. Затем у «пацанов» появились странные, но вполне конкретные имена: Турбо, Зима, Кащей. Последнего как раз Марат и встретил тем холодным ноябрьским днём. Нормальное имя у того, конечно, тоже было, но в отличии от, например, Турбо, которого временами всё-таки кличали Валерой, его никто не использовал: не принято было. Почему выбрал именно такое прозвище Марату оставалось только гадать: Вова на всякие подобные расспросы лишь пожимал плечами.       Кащей в поразительных володиных сказках был неодолимым и несокрушимым в своей смекалке и ловкости. Он мог одним взглядом заставить все возраста замолчать, мог выиграть драку сразу против двоих, мог подтянуться тридцать раз без остановки — и всё это Вова видел собственными глазами. Марат где-то на задворках сознания тихо и безучастно подозревал, что, возможно, где-то брат всё же додумывал. Однако разобраться, что было на деле, а что — ребяческое преукрашивание, он не мог, а доказать это — уж тем более. Да и не нужно это было. Правда не волновала: дух захватывали сами сюжеты о свободе и безнаказанности.       Хотел пришиться с самого первого дня, как Вова привёл его в качалку. В тот долгожданный миг Марат столкнулся напрямую, непосредственно с миром, о котором столько был наслышан, встретился с героями своих любимых рассказов. Они были для него как актёры боевиков, как модели с глянцевых страниц журналов. Восхищался ими на расстоянии и до конца не верил в их существование, но они были настоящими, живыми.       Держались всегда кучно, плечом к плечу. В их движениях чувствовалось уличное воспитание — особая слаженность, когда без слов ясно, кто свой, а кто чужой. Марат теперь тоже мог отличить их издалека: по одинаковой беспечности в походке, по тому, как пространство вокруг них будто искажалось, подчиняясь. Бесстрашные, дерзкие юноши напоминали ему потерянных мальчишек из Нетландии. Ничего в жизни так не желал, как стать одним из них. Марату очень хотелось быть причастным к чему-то, как ему казалось, важному, к какому-то общему делу, где любой за каждого горой, где принципы и понятия выше личных амбиций. Нуждался приложить руку к чему-то великому, вечному и стать частью очередной новости, которыми пацаны наперебой обменивались во дворе. Но Вова сказал, что не станет за него впрягаться на посвяте, пока тому не исполнится столько же, сколько было ему. Ничего не мог поделать с этим решением.       И всё же иногда его брали играть в футбол. Всегда в команде брата, всегда против Кащея: между этими двумя шла борьба, особо ужесточённая. В ней было что-то личное, что распаляло, разжигало и заставляло их яростнее сталкиваться друг с другом на коробке, сбивать с ног, гнаться за мячом со всей скоростью, чтобы ни за что не дать другому к нему прикоснуться. Знал, что не он один наблюдал за ними с открытым ртом, что все взгляды только к ним были прикованы, чувствовал одно коллективно затаённое дыхание, чтобы не спугнуть эту волшебную, электризующую атмосферу.       Когда был совсем малюткой, смотрел «В мире животных» и очень хорошо запомнил выпуск про львиный прайд. В деталях отложилась драка двух самцов за роль главы стаи, где проигрыш — это вечное изгнание или смерть. В отличие от животных у пацанов не было принято кошмарить проигравших. Могли шутливо поглумиться для лучшего усвоения победы, но обид никто ни на кого не держал. Оно и логично: в следующем матче все всё равно перемешивались и не было смысла ссориться с тем, кто завтра мог стать твоим союзникам. Только эти двое неизменно оставались по разные стороны баррикад. Но, даже несмотря на это, после каждого тайма они всегда, как ни в чём не бывало, широко улыбались друг другу. И не были эти улыбки похожи на животные оскалы — в них были только радость иррациональная и благодарность за достойное соперничество.       Всем было ясно: Кащей его испытывал, проверял на выносливость, тестировал упёртость и стремление к победе. В какой-то степени тренировал даже, воспитывал, как сам Вовка всегда воспитывал Марата: как равного себе, как своё продолжение, щедро вкладывая в него всё самое лучшее от себя. Сам Марат это тоже прекрасно понимал, но при этом никак не мог избавиться от тревожного ощущения, как в школе, когда читал предложение на английском, не понимая его смысла: смотрел, но не видел, упускал что-то из вида, какую-то маленькую, но очень значимую деталь, которая непременно перевернула бы всё с ног на голову.       На день города развернулось масштабное, всеобъятное празднование. Людей в центре было столько, что не протолкнуться. Крепче хватался за запястье Володи, чтобы не позволить равнодушной толпе их разлучить. Пахло сладким мёдом и кипящим маслом, мясом и костром. Вдоль дороги стояли палатки с манящими вкусностями, куда находчивые продавцы зазывали своими громкими весёлыми голосами. Слюна скопилась во рту. Не знал, куда смотреть, что чувствовать, был потерян в звуках и ароматах. Видел парня, играющего на гитаре заводную песню про дельтаплан, мог слышать жалобную скрипку в десятке метров от себя, но чем дальше шли в город, тем отчётливее становилась музыка с колонок.       Под открытым небом прямо перед ДК проходила дискотека для всех возрастов. Мама разрешила быть на ней до десяти вечера при условии, что Вова ни на минуту его одного не оставит. Тот, конечно, ей это пообещал, но Марат точно знал, что с малышнёй брат отдыхать не планировал.       — Ты ж в няньке не нуждаешься?       Отрицательно покачал головой. Тёплая ладонь потрепала по волосам, и он ушёл к своим, универсамовским. А Марата тут же облепили школьные друзья, схватили за руки и потащили в свой круг, где безоглядно танцевали под всем знакомые хиты. Это были последние летние дни. Через пару суток официально начнётся школа и ему придётся уже в третий раз пробираться через учёбный год. Но в этот день на душе было отрадно, беззаботно и безмятежно, как бывает только в мгновения, когда точно знаешь, что в будущем будешь по ним нестерпимо тосковать. Каждый из ребят по очереди придумывал по одному движению и остальные повторяли, вместе создавая причудливую хореографию. Песни играли те, которые ему нравились, и радость формировалась в голове, но наполняла всё тело. Разноцветные огни приземлялись ему в ноги, ложились на чужие лица, окрашивали серую одежду. Сердце билось бешено, до смешного, и в ту секунду душного вечера августа был безраздельно, неистово счастлив.       В какой-то момент ощутил, что вокруг стало просторнее, обернулся: люди стали собираться в центре площади, окружили что-то, заставляющее их оглушительно кричать и восторженно голосить. Не мог остаться в стороне. Любопытство вело Марата сквозь толпу, его низкий рост помогал протиснуться между плотно стоящими парнями, а жгучий интерес вывел в первый ряд, чтобы он смог заглянуть внутрь и обомлеть.       В самом центре был горячий, быстрый вихрь, от которого голова шла кругом и земля уходила из-под ног. Не сразу понял, что его причиной был тот самый Кащей и темноволосая девочка с ним. Плясали так, будто годами в паре тренировались, будто были блестящими ёлочными игрушками балерины и оловянного солдатика, которые всегда продавались в паре, подходили друг другу, как кусочки пазла. И от такой космической совместимости, нереального сходства в движениях, страсти, детской радости, воздух между ними искрился.       Юбка на осиной талии висела пышная, цветастая, когда девочка кружилась, та медленно плыла по воздуху волнами, как юла. Нежная и элегентная красота женской юности цвела и распускалась в каждом повороте её маленькой головы, в каждом аккуратном взмахе руки. А он был резвым, крупным, но двигался, будто был лёгким, как воздушный шарик, прыгал, поднимая пыль, и втаптывал её обратно в асфальт чёткими шагами в массивных ботинках. Не знал, что Кащей умеет так, но не был удивлён: казалось, нет ничего, чего бы тот не умел. Как стёклышки в калейдоскопе, они смешивались вместе, меняя рисунок, выстраивая новый необыкновенный узор.       Оглядел людей вокруг себя: таращились, восхищались, завидовали неприкрыто, а Марат чувствовал гордость, будто имел какое-то отношение к бесконечной кащеевской крутости. Упругие кудри падали ему на лоб, тугие мышцы напрягались под одеждой. Вокруг него всегда вились самые красивые девушки, нормальные пацаны его уважали, а чушпаны обходили стороной, потому что безошибочно и не понаслышке знали, что за щербатой улыбкой скрывается опасная, всепоглощающая жажда наживы, обладать всем миром сразу. Кащей был драконом, греющим свои богатства под огнедыщущим брюхом, и лучшим другом его старшего брата.       Когда рано темнело, он часто приходил вместе с Вовой забирать Марата с уроков. Баловал конфеткой, улыбался и радушно обнимал за шею, прижимая к крепкому боку. Участливо расспрашивал про учёбу точно так же, как обычно это делал брат, даже теми же словами общаясь, подбирая те же выражения, только на татарском, чтобы, как он сам выразился однажды, «туган тел не забывать» и, конечно, Володю в ступор ввести. Иметь общий тайный язык с Кащеем Марату очень нравилось.       Тот бесстыдно шутил про секс, не стесняясь скорлупы, матерился вкусно, мастерски, всегда к месту, стелил изящно, по возможности избегая драк, но никто не смел усомниться, что при любом раскладе вышел бы оттуда победителем. Марата не впечатлял его навык в боксе: Вова для него в этом спорте навечно первый, — но его впечатлял запал. И кожаный плащ. И то, как никогда не выпускал из рук сигарету, которую курил так искусно, что в какой-то степени было приятно глазу. Жил один, водил свою машину. Ни дня не прожил, гадая, что делать дальше: в ленивом взгляде прописалась перманентная уверенность в завтрашнем дне, чёткое знание, что ждёт впереди. Марат слышал, как отец говорил с Вовой о нём: «Он закончит в тюрьме, как и его папаша». Определял по тону, что пытался предупредить, уберечь от пагубного влияния, не позволить любимому сыну вляпаться в то, что потом будет храниться пометкой в его личном деле в кабинете участкового. Его отец никогда не понимал такие вещи, и любой, кто не нравился ему, был достаточно хорош для Марата.       Кащей был крут. Почти так же крут, как Вова.       Внезапно всем телом ощутил присутствие брата, обернулся, увидел его бледное лицо и тяжёлый, непроницаемый взгляд, сильно выделяющийся на фоне остальных. Смотрел, следил, каждое движение впитывал. Отчего-то показалось, что ещё секунда — и Вова бросился бы вперёд, оттаскивать этих двоих по разным углам площадки, но именно тогда он обратил внимание на Марата и взял за плечо, что было красноречивее всяких слов.       Нехотя позволил вывести себя из толпы, оставляя позади и шум, и музыку, и зрелище. Собирался возразить — у них же остался ещё час! — спросить, что случилось, но в чужих глазах увидел такую невыносимую безутешность, что решил прикусить язык. Брату видимо эта девушка сильно нравилась.       К весне обнаружил, ещё толком не нащупав слов, что скучает по Вове. У Марата к этому времени уже свои друзья появились, с которыми можно было гулять целыми днями, быть на равных. Был невыразимо, по-человечески счастлив этому ощущению, где он центр маленького, но своего мира. И всё же, невзирая на то, что брат оканчивал девятый класс, а сам стал достаточно взрослым, чтобы мама больше не просила Вову встречать его из школы или брать с собой во двор, вопреки всем неотвратимым переменам, присущим естественному ходу времени, Марат хотел и дальше слушать рассказы брата: как прошёл его день, что нового у универсамовских. Пару раз находил в себе силы спросить прямо и был уверен: раньше в ответ обязательно получил бы длинную поучительную историю про очередную шалость, очередной казус. Теперь в лучшем случае мог надеяться на маленькую сводку новостей, бесцветную и сухую. Но чаще получал ещё более унылое «да всё как обычно» и знал, что это неправда. Сидя рядом с ним на семейном ужине, слышал едкий запах сигарет и не понимал, как не слышат родители. Вове было, что рассказать.       Он почти не появлялся дома, пропадал где-то сутками напролёт. Переодически возвращался в синяках и с разбитыми костяшками пальцев, иногда — с какой-то непомерно дорогой новинкой: ремнём, кастетом, кассетным магнитофоном. Пару раз трещал домашний телефон и Вовка стремился опередить, поднять трубку раньше всех. Если взрослые интересовались, заверял, что ошиблись номером или товарищ спрашивал про домашнее задание. Когда выходил из дома, Марат прилегал к окну и раз за разом наблюдал, как там Вову встречают старые лица. Хотелось выбежать к ним, напроситься в качалку, хотя б ещё разок всем вместе сыграть в футбол.       Но проход в тот мир закрылся. Дверь не захлопнулась с треском и скандалом — медленно и незаметно закрутилась крышка люка. Марат старался не смотреть на пустую кровать брата, пытаясь уснуть далеко за полночь, не думать, как весело тому могло быть сейчас, как отчаянно сам хотел стать частью этого веселья. Не гадать о том, где он, с кем он, что пацаны могли обсуждать.       Был первым, кто заметил неладное, но не единственным. Постепенно дымчатая темнота заполонила их дом, каждую молчаливую паузу в будничных беседах за столом. Порой краем глаза засекал незримые косые укоризненные взгляды. Ухом ловил неслышные упрёки. В голове звучал треск обветшалых стен их ячейки общества — наровили сломаться, готовились в любой момент сложиться карточным домиком. Тёплая связь родителей с Вовой, что раньше казалась нерушимой, натягивалась, как тетива лука, преверялась на прочность. Не знал, чего боялся больше: что не выдержит и лопнет или что всё же выстрелит.       Марат однажды случайно застал володин разговор с отцом, из которого понял, что в учёбе тот неопровержимо скатывался. В речи Вовы проскакивали непонятный жаргон и болезненно знакомые поговорки, которые без лисьего прищура и хитрой ласковой улыбки, ощущались как-то неуместно и не так ёмко, однако про самого Кащея не говорил ничего как-то слишком долго. Уже летом Марат считал, что они не общались. Иначе быть не могло: Вова закрылся, весь покрылся слоем защитного льда, через который было невозможно пробиться, достучаться до нежного и чувствительного, что всё ещё — без сомнений — находилось внутри. Отца эти изменения злили, маму беспокоили, а Марата гибельно ставили в ступор. На полную, до парализующего ужаса, как никогда до этого, ощущал свою личную беспомощность.       В декабре того же года мама отворила входную дверь. Вова стоял на лестничной площадке, прислонившись к косяку, и она, сморщив нос, шёпотом, почти шипя, прогнала его скорее в ванную. Там Марат как раз чистил зубы, и они столкнулись в узком проходе. Слегка покачивался из стороны в сторону, продолжая стоять на месте, и выглядел необычычно помятым: волосы торчали, а взгляд расфокусированно плавал по комнате, почти не попадая на самого Марата. Понял, что случилось, ещё до того, как поймал его кислый запах. Замер. Не потому что отец мог тоже почувствовать и тогда Вове не отделаться, не потому что тот мальчишкой клялся никогда не пить и вечно учил тому же брата, а потому что знал точно: аромат этот слишком специфичный, смешанный с одеколоном категории А. Вова пах не просто водкой — он пах Кащеем.       Воспоминаниями унесло на год назад, в чудные деньки, дивное прошлое, когда по дороге домой почуял чужое приближение на мгновение раньше, чем тяжёлая рука опустилась на плечо.       — Маратка, айда за мной. Гостинцы брату своему передашь.       Вовка тогда лежал с жуткой ангиной и температурой под сорок. Папа временно переселил Марата в зал, на диван, чтобы превратить их детскую в полноценный лазарет. Брат редко выходил даже из комнаты, что уж говорить про квартиру, поэтому всё это время Марат внутренне, невольно ожидал от Кащея визита. Спрашивать, почему сам не мог зайти отдать, смысла не было: мама тогда сидела целыми днями дома и Кащею на своём крыльце рада не была бы. Отказаться никак не мог.       С порога чужой квартирки был виден лишь узкий коридор, но и этого вполне хватало, чтобы сделать вывод об обстановке. Ремонт был беспредельно уродливым, будто пережёванным и выплюнутым. Когда-то светлые обои были дряхлого серого цвета, покрыты странными жёлтыми разводами и местами отклеивались. Но Кащей выглядел совершенно этим не обременённым и даже казалось, что не замечал ни заплесневелый деревянный пол, ни пыль в воздухе. Марат поморщился. Не так он представлял себе логово великого Кащея.       — Ща, я мигом, — пообещал и тут же пропал в одной из комнат.       Хотелось что-нибудь сказать, возразить, но без Вовы рядом слова не находились ни на русском, ни на татарском. Очередной вдох этого затхлого воздуха, каждая секунда в этой гнетущей атмосфере душили его. Накатило давящее чувство, словно стены неуклонно двигались друг на друга, а потолок падал, опускался ему на голову. Застыв на месте, смиренно ждал, пока его сожмут и соберут в тесную коробку.       Услышал спасительные шаги, и Кащей, улыбаясь, показался вновь.       — Вот, держи. Мы с пацанами тут насобирали. Адидас вроде шоколад с орехами любит...       Где-то по дороге успел стянуть с себя излюбленный свитер с ромбами, а под ним оказалась чёрная футболка. У Вовы точно такая же имелась. Он её только под подобными кофтами и носил, потому что порвана была по шву сбоку. Прямо как та, что в тот день была на Кащее. Только сидела на нём плотнее.       Теперь смотрел на брата, одетого в чужой запах — столь обезоруживающее доказательство их связи. Марат не заметил, как они срослись, слились во что-то целое, неделимое, когда неясно, где заканчивается один и начинается другой. Живот скрутило. Он не был уверен, гнев это, стыд, разочарование, замешательство или обида, а если это зависть, то он не знал, хотел ли он быть одним из них или просто хотел того же для себя. Сама идея дружбы, которая так глубока, что больше не имела границ, чего-то, что выходило за рамки всех обычных способов быть близким с кем-то, всегда была для него чем-то недосягаемым и грандиозным. Не представляя масштабов, слепо веря поддельному затишью, наивно решил, что это конец, их уже не существует. Но то, связывающее и объединяющее, что было у них с самого начала, оказалось способным выстоить все немилосердные перемены и сделать их ближе, чем Марат когда-либо был с Вовой. Чем кто-либо на свете был. Как назвать эту всемогущую и неузвимую силу, он не знал.       А в мае ключ в скважине не захотел прокручиваться вправо. Дёрнул дверь на себя на пробу — и та с лёгкостью поддалась. На одно мгновение испугался, что их квартиру вскрыли, вынесли всю ценность, пока никого не было дома, но в следующее — заметил чужие изношеные ботинки, которые — Марат это отлично знает — принадлежали Кащею, и откинул эту версию. Вместе прогуливали занятия.       Тихо шагнув внутрь, отчётливо слышал звуки проезжавщих по улице машин и весеннее щебетание птиц. Если бы не знал наверняка, то обязательно решил бы, что в квартире больше и нет никого. Вокруг было на удивление спокойно и в то же время странно напряжённо, словно вот-вот должно было случиться что-то масштабное. Быстрая мысль мелькнула в голове, словно вспышка, и возбуждающий трепет охватил всё тело: раз никто до сих пор не вышел встретить, значит не слышали, как вошёл. Он застал их врасплох, им казалось, что их до сих пор только двое, им не было смысла притворяться, незачем хранить секреты, не от кого прятаться. Появилась возможность увидеть их в первозданной форме: бестревожными, ничем не стесненными, обнаженными до ядра, до сердцевины. Понять, что между ними двумя.       Маленькая щель, из которой лился солнечный свет, была как портал в потайной мир, обычно скрытый от чужих глаз, и осознание, что всё, что отделяло Марата от него, была лишь жалкая деревянная дверь, будоражило всё его существо. Понимая, что шанса на ошибку у него нет, двигал ногами почти грациозно, не отрывая от пола, как фигурист, скользил по деревяшкам, чтобы, не дай бог, не топнуть слишком громко. Вспомнил, как раньше играл с Вовой в шпионов и нужно было стащить что-то из комнаты родителей так, чтоб они не поймали. Сейчас ему нужно было выкрасть нечто более важное — момент, разделённый между двумя, прямо у них из-под носа. Марат был так близок к разгадке, к тому, чтоб прыгнуть в кроличью нору, казалось, протянет руку — и в один момент получит ответы на все вопросы. Только бы подойти ближе. Прикоснуться. И он станет частью этого.       Дверь в их комнату всегда скрипела, потому тот факт, что она не была закрыта до конца, оказался для Марата благословением: сам никогда не рискнул бы её пихнуть. Осторожно переставил носок, почти прижавшись к деревянной поверхности, с замиранием сердца наклонился так, что почти коснулся губами лакового покрытия, зажмурил один глаз, чтобы второй мог увидеть происходящее внутри.       Они стояли к нему боком, друг напротив друга и опирались на подоконник. Ослепляющий дневной свет делал их силуэты почти чёрными на контрасте с зелёными деревьями за окном. На Кащее были только широкие спортивные штаны, его брат оставался в школьной форме, но рубашка была выпущена наружу и безобразно растёгнута на все пуговицы. Почувствовал дурное и тут же заметил по сигарете в руках. Так ошеломляюще видеть их курящими вместе. Это не по правилам.       Кащей повернулся к Вовке, встретился с ним глазами, и то, что в его взгляде Марат всегда видел жёстким, непобедимым, невозможным сломать, смягчилось, спало железными доспехами на мокрую землю, стало безграничным и чистым, как первый снег, лежащий нетронутым слоем на земле. Это первый раз, когда Марат видел Кащея таким. Он выглядел по-другому, хрупким, простым. Стоял там и улыбался, прозрачно и почти по-детски невинно, как это делают бабушки, если помочь им донести их тяжёлые сумки до дома: за этими зубами в обрамлении сухих губ не скрывалось ни издёвки, ни злого умысла.       Они смотрели друг на друга, словно не чувствовали собственных тел, жара солнца на коже, древесины под ногами, и это было то самое, иное, способ общения, пока Марату недоступный, форма связи, превозмогающая все известные невзгоды. Что-то, что он сам никогда не испытывал, но, кажется, давно видел. Воспоминание из детства, словно из иного мира, выцветшее, затуманенное, размытое, как фотография, попавшая под дождь. Мамины сказки перед сном о бесконечной, неподдельной любви, разрушающей проклятия, и папин взгляд на ней в тот момент. Он тогда не пил так, как сейчас, был ясен умом и трезв сознанием, но смотрел на неё пьяно, бездумно и при этом будто размышляя обо всём на свете. Марат давно не видел родителей такими. Скучал по ним таким. Раньше они для него были оплотом любви, самой сутью этого слова. Не понял, почему вспомнил это, глядя на Кащея и Вову.       Тихий интимный голос, который никогда не слышал раньше:       — Мне хорошо, — если бы не наблюдал, как изгибается чужой рот, ни за что бы не поверил, что слышал Кащея.       Его сильная рука, та, что не держала сигарету, поднялась и тыльной стороной ладони скользнула по правой щеке Вовки. Марат затаил дыхание, сдерживая себя, чтобы в тот же миг не ворваться в комнату. Этот жест не был в корне неправильным, но Кащей прикасался к брату с нежностью, с которой никогда не прикасалась мачеха, но должны были — родная мать и любимая девушка. Не он. Он не мог. Он не имел права.       Дышать становилось труднее.       Ждал, когда Вова опомнится, возьмёт себя в руки, отмахнётся от чужого тепла, оттолкнёт от себя твёрдое тело, накричит, ударит, но почему-то только тянулся ближе, подставляя себя под чужие поглаживания, под движения ловких пальцев за ухом. Дворовые псы так же делают, когда видят человека, что им переодически пожрать выносит, когда знают, что обязаны ему всем, что впереди — только больше.       — И мне, — ответил он, и это тихо, едва ли слышимо оттуда, где стоял Марат, но это остро, как гранёное стекло, как осколок любимой маминой вазы, рассекло комнату надвое, навсегда поделив мальчишеский мир пополам.       Так не должно было быть.       Его не должно было быть здесь.       Кащей — зараза, отравившая собственный дом. Марат понял: всё, что видел тогда, всё, что чувствовал, стоя в том месте, выразительно и удушающе отражало то мрачное и тёмное, вязкое и порочное, что хранилось в душе его единственного жильца. И теперь это проклятье проникало в их дом, растаскивало его по кусочкам, точно алчная сорока, тянущая в своё гнездо приглянувшиеся блесяшки. Всё гнило и рушилось под его руками. Личность брата извращалась, его внутренний незыблемый стержнь гнулся, невостановимо искривлялся. Кащей — абсолютное зло, с которым не справиться даже Вове. Это сплошной чёрный, мазок мазута на непоколибимой водной глади, постоянно расширяющийся, заполняющий собой весь водоём. И от него не избавиться, если уже вляпался — не смыть.       Внезапно почувствовал, что может стошнить. Хотел сбежать, но ни за что не оставил бы брата одного — сделал шаг вперёд и открыл дверь, поднял занавес — за ним больше не скрыться, нужно было с улыбкой встречать толпу. Тут же отпрыгнули друг от друга, как от огня, разбежались в разные углы, как тараканы на кухне, если резко включить свет, словно только что не разносили на лапках микробы, не портили хлеб в доме, но Марат знал правду, и тут же они оба ему бесповоротно опротивели.       Первым голос подал, конечно, Кащей:       — Маратка, а ты чего не в школе?       По интонациям предположил, что тот снова нацепил фасадную вежливую улыбку, но не видел её: смотрел только на брата, дотошно выискивая в его лице ответы, реакцию. Но Вова был неподвижен, мертвенно окаменелым и не выражал никаких эмоций. Злился на него за это сумасшедше. Хотелось что-нибудь пнуть, кого-нибудь ударить. Сжал кулаки в попытке приструнить это зудящее рвение и заметил, как родной взгляд проследил за этим манёвром.       — Так час дня уже, — слышал себя как издалека.       Кащей театрально ахнул.       — Серьёзно? — и совершенно по-товарищески хлопнул Вову по спине. — Засиделись мы с тобой, братец.       — Саш.       Одно слово заставило оцепенеть сразу двоих. Марат моргнул. Не сразу дошло, о ком идёт речь, но понял, когда внимание привлекла тень, упавшая на кащеево лицо, стеревшая до основы, высекшая под корень всю деланную невозмутимость. Саша выдохнул, сдавшись, развернулся к Володе, и эти секунды тишины были наполнены смыслом, который было не ухватить: брат одними глазами говорил Кащею что-то, что Марат не мог разобрать. Со своего ракурса не видел выражение чужого лица, но отчего-то был уверен, что сам Кащей понял всё. Нахлынуло сбивающее с ног осознание, ядовитое и плотоядное, которое тут же захотелось выдрать из себя, выскребсти дочиста: в их едином организме, слаженно работающем механизме не было места для кого-либо ещё.       — Ну, ладно, чё уж, — наконец произнёс Саша безжизненно, обезвоженно. — Закончим наш разговор вечером, — сжал напоследок чужое плечо и быстрым неуловимым движением выскользнул из комнаты.       Остались вдвоём. Услышали, как хлопнула входная дверь. Внезапно наступившая тишина оказалась слишком тяжёлой для них обоих, навалилась на них, как рыболовная сеть. Боль предательства безжалостно царапала изнутри. Вова рассказал пароль, впустил чужака. Их неприступная крепость, оказалась лишь грудой подушек и одеял, песочные замки рухнули, размозжившись о ковёр их общей комнаты. Сейчас стояли на обломках, впивавшихся в голые ступни. Молчали, не находя слов, и с каждой секундой Марат терялся сильнее. Не знал, что сказать, потому что не понимал, не нащупывал вопроса. На кончике языка вертелись колючие нападки, язвительные слова, но всё это казалось немыслимо произнести. Притянуть их за что-то было сложно, обвинить — невозможно. Не в чем. Подумал пойти на попятную, почти сказал честное «я никому не скажу» — он же своего брата ни разу не подставлял, все его секреты оберегал верой и правдой, с чего бы сейчас его предавать? — но и тут оступился. Не скажет о чём? Он это назвать не сможет.       По Вове было видно, что страдал не меньше, судорожно подбирая нужные слова, бегая по мебели глазами. Марат смотрел им вслед, гадая, что они сейчас видят. Видели ли они когда-нибудь то же самое, что и его собственные?       — Хочешь... — начал Вова, и тут же закашлялся, словно каждое слово драло ему горло.       Он оттаял. Забыл про маску безучастности и больше не контролировал ни мимику, ни язык тела. Безнадёжно уперевшись в угол, на вид помолодел лет на десять, стал совсем мальчишкой, пристыженным и совестливым. Всё в нём выдавало поражение, и Марат должен был радоваться, но почему-то чувствовал себя сокрушительно поверженным, похеревшим всё, чего ещё даже не имел на старте.       — Мороженное тебе куплю?       Никогда раньше Марат не видел его таким. Привык, что нет ничего, способного одолеть Вову, заставить его чувствовать себя таким беззащитным и уязвлённым. Ещё какие-то несколько секунд назад думал, что это конец, кромешная безвыходность, но неисчерпаемый ужас в родных глазах был его заслугой, а от этого на душе стало небывало гадко.       На Марата нахлынула кромсающая голодная нежность: это же по-прежнему был его брат, на которого он никогда не мог злиться подолгу, его Вовка, который с детства учил его милосердию. Запутывшийся, провинившийся, но он всё тот же. Теперь Марат это видел. Гнусно было бы в итоге не сжалиться, не взяться за ту руку, которую ему в примирении протянули, и не поддаться, как Вова для него делал в шашках.       Марат неуверенно кивнул. — Хочу.