Сезон охоты

      Душа Ланды — туманный лес. Не смотри. Не пробуй. Не трогай.       Шошанна глупая или просто читать не умеет, откуда лани уметь читать. Она или правда не понимает предупреждений, выписанных когтями на коре, или оленья душа её слишком чиста и покорна судьбе, чтобы обходить опасные дебри стороной. Она забредает в этот лес, не ведая, что за каждым деревом — охотник, а в каждых кустах — капкан.       Все силки уже расставлены. И когда она попадётся — лишь дело техники и пары ударов её собственного глупого сердца.       Ланда крадётся, волчьи прижимается брюхом к опавшей хвое, трётся мордой о прелую землю, ползёт осторожно, боясь спугнуть. У оленей глаза ребёнка. Их непросто убить, если они смотрят прямо в тебя, прямо в ту бездну, что у волков вместо души. Но волкам тоже нужно есть. Волки не виноваты, что глотают кровь — такова природа.       Они устраивают забег в лесу. Глупая лань может бежать — инстинкт велит ей спасаться, ломая кусты, но он знает: этот лес — его охотничьи угодья, и он бесконечен, как бесконечен его голод. Ганс голоден, но не до простой пищи. Ему не нужно мясо, чтобы наполнить брюхо. Ему нужно другое.       Он хочет догнать. Схватить за тонкую шею, завалить в мягкий овраг, поросший ласковыми травами, что приятно щекочут подушечки лап. Вгрызться в неподатливую, жилистую плоть поудобнее, почувствовать, как стекает кровь по горлу и подбородку, как окропляет траву под ними. Чувствовать, как трепыхание становится всё тише, всё покорнее.       Он не волк. А она не лань.       Но Ганс наваливается на неё сверху, прижимая к земле всем весом, и лес вокруг них вздыхает, роняя на спину охотнику сухие иголки.       — В этот раз не убежала, маленькая жидовка, — выдыхает он ей в ухо, и голос его — тот же туман, стелется низко, обволакивает. — Поиграем по моим правилам?       Она задушенно всхлипывает, выворачивает шею и взгляд её — раскалённый прут. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Того гляди, выплавит в нём дыру.       Дура, нет у него в груди сердца. Нечего плавить, нечему тебя жалеть, дурашка, скажи спасибо, что сразу кинжал под ребро не вогнал, лежи спокойно, лежи, может быть, я пощажу тебя.       Она сучит ногами по обе стороны от него, пока он задирает это блядское платье, ну какие цветочки, ты серьёзно? Мысленно он хохочет. Он рвёт тонкое кружево трусов — ей они больше ни к чему. В лесу другие законы.       Поиграем в зверей, Шошанна? Он пристраивается коленями между её бёдер, грубо раздвигая. Смотри, ты плохо сыграла. Тебя поймали. Попробуй сыграть в поддавки, я специально поддамся тебе на первый раз, попробуй. А если мне не понравится, то ты узнаешь о мужчинах немного больше.       Травинки и мелкий сор прилипают к её бёдрам. Ганс втрахивает её щекой в опавшие иголки, и они царапают нежную кожу, оставляя кровавые росчерки. Шошанна отдаст этому лесу дань, отдаёт слезами, отдаёт кровью, отдаёт болью. Он не больше и не меньше, чем баскак, пришедший собрать налог на жизнь. Лес всегда берёт своё. Если хочешь жить в нём — учись платить.       Шошанна скулит, уткнувшись носом в прелые листья. Над ними вспархивают потревоженные птицы, падальщики-вороны чувствуют: эта добыча не для них, и разочарованно галдят, улетая на поиски более щедрого дарителя.       Ланда жмётся к ней бёдрами так, словно молится неведомым богам на то, чтоб она понесла и семя укоренилось в ней, проросло сквозь мёрзлую землю её утробы, да не бывает зверёнышей у двух разных видов. Хищник и травоядное никогда парой не станут, их даже на одну ступень эволюции ставить-то — преступление. Ему было бы оскорбительно слышать такое.       Ланда шипит, наматывая на кулак спутанную золотую гриву, оттягивая её до треска в шейных позвонках.       Вот как вкусно она хрустит, вот как хрустела бы на его клыках! Волк бы сожрал козлёнка, да с косточек колючим языком всё мясо обглодал. Он жаден, нетерпелив и бесславен. Он тот ещё ублюдок, если так подумать, Ланда даже не скрывает.       Он придавливает её собой, накрывает вцепившиеся в траву ладони, переплетает пальцы со своими, когда сзади наваливается, и, так и не вытащив член, давит, вынуждает распластаться под ним на земле, коленки оцарапать ещё сильнее о мелкие веточки и растечься под ним, еле дыша. Шошанна почти мертва, она чувствует, знает это нутром, лес её жертву не примет, она лишь пылинка в солнечных косых лучах, что пробиваются сквозь крону.       Ланда тяжёлый, Ланда её раздавит, уже раздавил, распял и руки к земле прибил не гвоздями, а своими пальцами — убери их, сука, убери, не смей прикасаться — кричит её разум, но он всё ещё пульсирует внутри и пачкает её, пачкает сильнее факта её еврейства, порочит её имя агнца в волчьем загоне.       Кто знает, может, у неё родится Иисус.       Может, она вознесётся.       Но ангелы знатно напились сегодня и забыли, кого должны беречь. И сатана не упустил шанса прибрать её к своим рукам. Больно. Жалко. С привкусом земли на языке, сладковатым, как могильная земляника.       Ганс клеймит её, метит. Ставит печать — подписана, следующая, — и Шошанне уже всё равно, что засос на шее пульсирует кровью и жжёт, словно к ней взаправду раскалённое тавро прижали. Нет сил ворочаться. Нет сил терпеть. Нет сил жить.       Нет ничего.       В туманном лесу легко заблудиться. Здесь пропадают тысячами душ в год, и некоторые выходят лишь спустя тысячелетия.       В туманном лесу ландовских глаз плещет покой.       В тёмном лесу Шошанны убиты все звери.       Сезон охоты окончен.       Лес мёртв.