Каждый день пополудни

‎Возьмите меч — я недостоин брани! Сорвите лавр с чела — он страстью помрачён!

Денис Давыдов

― Поганый городишко! ― ругнулся Очекуров, угрюмо глядя в окно, словно задрапированное с внешней стороны потоками воды. ― Погода поганая, а городишко как городишко, ничем не хуже других, ― возразил ему полковник Галашевич. Шестнадцать лет службы в одном полку не давали ему шанса ошибиться в том, чем же именно Старотопск не угодил его товарищу. Очекуров, казалось, терпел все тяготы кочевой жизни лишь для того, чтобы побыть денёк-другой командиром гусарского полка и распрощаться с армией в звании полковника, а не подполковника, но так как Галашевич не спешил в отставку, Очекурову осталась лишь одна радость ― восторг, с которым жители провинции относились к гусарам. Никогда он не бывал настолько же счастливым, как в минуты, когда их полк въезжал в новый город, и каждый житель выскакивал на балкон или выбегал на улицу, чтобы полюбоваться ими. Но сегодня положенный паёк для самолюбия Очекурова украл град вперемешку с дождём, а многоглавых теней, прилипших к оконному стеклу, ему было мало, и теперь он находился в самом скверном расположении духа. ― Хорошие тебе комнаты достались? ― поинтересовался Галашевич, прикрепляя две тупые сабли к ковру. Очекуров принялся бранить хозяев, которые, похоже, выделили ему вполне неплохие комнаты, а не два смежных чуланчика, раз их гостеприимство не заслужило нареканий с его стороны. Судя по всему, их единственным прегрешением перед квартирантом был их возраст: хозяин коллежский асессор был слишком дряхлым, чтобы с ним пить, хозяйка слишком седой, чтобы в шутку за ней волочиться, а их сын и дочь, как на зло, были слишком маленькими, чтобы очароваться бравым постояльцем и, затаив дыхание, слушать рассказы о его приключениях. Галашевич выслушивал эти жалобы без особого сочувствия, но вполне терпеливо: если пороки однополчан не мешали их службе, он относился к ним с той обречённой снисходительностью, с которой обычно принимают дурной характер родни. Ну любила старшая сестра Галашевича сплетни и всякие пошлые сантименты ― что тут поделаешь? Ну жадничал подполковник Очекуров снять наконец-то квартиру, боясь потерять оправдание для своей извечной раздражительности ― и тут тоже ничего не поделаешь, ведь однополчан, как и членов семьи, не выбирают. ― Завтра у предводителя дворянства бал, посмотрим, как ты тогда запоёшь, ― заметил Галашевич, когда речь снова зашла о поганом городишке. ― Бал! Воображаю себе этот бал. Разлитый в потрескавшиеся бокалы квас и сборище храпящих маменек с неуклюжими девицами, которых наш гвардейский балбес будет сводить с ума сводить своим нормандским акцентом, ― опять возмутился Очекуров, заранее ревновавший всех женщин уезда к недавно переведённому к ним из столицы штабс-ротмистру Белянскому, а точнее к его княжескому титулу и по-молодецки румяной физиономии. ― Авось какой-нибудь помещик возьмёт его в оборот, женит на своей дочурке, он и уйдёт в отставку жену брюхатить, а мы перекрестимся, ― ответил Галашевич, придирчиво разглядывая только что повешенный над кроватью ковёр на предмет того, правильный ли угол образуют сабли. Одна была привезена с Кавказа, другая принадлежала его отцу, и всякий раз на новой квартире он собственноручно вешал ковёр со своими сокровищами над кроватью, не доверяя этот странный ритуал денщику. Бал вопреки упадническим предсказаниям Очекурова был вполне приличным, а для настолько глухой провинции едва ли не роскошным. Предводитель и все горожане явно вознамерились поразить своих гостей. Известный страх показаться бедными в сравнении с городами побольше или ― что ещё хуже ― менее гостеприимны и изобретательными, чем жители таких же крохотных городков, заставил их достать лучшие разносолы из кладовых, лучшие вина из погребов, лучшие наряды из сундуков и самые изысканные манеры из недр памяти. Гусары, впрочем, тоже старались не оплошать и сделать всё, чтобы балы уже без их участия стали походить лишь на скучные музыкальные вечера. Полковнику Галашевичу, как и всякому полковому командиру, было приятно полюбоваться своими орлами в парадной форме и сияющих башмаках вместе с другими гостями, однако первые балы на новом месте редко приносили ему удовольствие. Во-первых, в этих взаимных смотрах было слишком много жеманной настороженности: все старались друг другу понравиться и, опасаясь не понравиться, готовились защищаться; а во-вторых, его удручала перспектива наново приучать штатских к своей матримониальной безнадёжности. Он был полковник, он был старый холостяк, но не старик, и хотя он не козырял своим состоянием, но в полку все знали, что он служит по привычке и по страсти, а не по бедности ― и этого было более чем достаточно, чтобы любой, кто имеет на руках незамужнюю девицу, решил, будто полковник Афанасий Дмитриевич Галашевич появился в их краях с единственной целью наконец-то обзавестись супругой. Немного спасало положение то, что наружность Галашевича выдавала отменное здоровье, но не более того. Особой же утончённостью во вкусах или романтичной мрачностью, которые могли бы извинить в глазах потенциальных невест сей прискорбный факт, он не обладал, так что барышни влюблялись лишь в возможность однажды стать генеральшей, а не в него самого. Между тем он не испытывал отвращения к женскому обществу и самой идее брака: обе полковые дамы очень тепло о нём отзывались, его совсем не тяготила надобность быть галантным и весёлым кавалером на балах, но представить, что он будет видеть какую-нибудь женщину чаще своего денщика, ему не удавалось. Будучи младшим сыном из троих, он ещё мальчиком привык считать, что он вправе распоряжаться своей жизнью как ему угодно, ведь обязанность наследника было кому исполнить. Беседы взрослых о подвигах гусаров и ордена их соседа, вернувшегося после Заграничного похода героем, подсказали ему заветную мечту ― стать гусаром. Увы, в семнадцать лет Афанасий ни в чём не превосходил своих ровесников, потому доломан ему не достался, но отслужив четыре года драгуном и отличившись на Кавказе в войну с Турцией, он наконец попал в свой родной полк и более с ним не расставался. Даже смерть обоих старших братьев и соответствующие ожидания семьи на его счёт не сподвигли его оставить армию, а родному имению и сыновьему долгу он предпочёл скитания по империи сперва одним из младших обер-офицеров, а потом и командиром. Родители, когда они были живы, а его старшая сестра и доныне свято верили, что Афонюшка ещё непременно найдёт свою судьбу, но загвоздка крылась в том, что Галашевич считал своей судьбой свою должность и службу, и другой он не хотел, да и не мог попросту вообразить. Штатская и семейная жизнь была равна для него детству, отрочеству, то есть поре бессилия, и вернуться к ней он мог только совсем уж немощным стариком. ― Вы великолепно полькируете, как и все ваши офицеры. Мне начинает думаться, что вы не эволюциями в манеже занимаетесь, а совершенствуетесь в искусстве танцев, ― засмеялась отдавшая Галашевичу вторую польку казначейша, когда музыка стихла. ― Только никому не говорите о вашей догадке, это государственная тайна, ― вторя шутливому тону своей дамы, попросил Галашевич. ― Куда вас прикажете отвести? ― А давайте к Вере Васильевне, ― залихватски ухватившись за предложенную ей руку, скомандовала казначейша и тут же поспешила объяснить своё оживление: ― Она вечно задирает нос, потому что её свёкор богат, хочу ей похвастаться, что я танцевала с полковым командиром. ― Не объясняйте, кому, как не гусарам, знать всё о хвастовстве? Надеюсь, оно никогда не выйдет из моды, иначе я буду водить по городам и весям один лишь табун лошадей без наездников, ― усмехнулся Галашевич, обезоруженный таким искренним тщеславием. ― Но только нас с вашей приятельницей, кажется, не успели представить друг другу. ― Видите даму в жёлтом платье? От неё как раз отошёл ваш корнет. Отыскав скромно стоявшую в углу Веру Васильевну ― что как-то мало вязалось с её мифической гордостью ― они двинулись к ней, и чем меньше шагов их разделяло, тем отчётливее Галашевич понимал, зачем казначейше понадобилось дразнить её. Она была неотразима в своём жёлтом платье и наверняка в любых других платьях тоже, и дело было не в том, как были завиты отливающие рыжиной локоны у её лица, или в том, насколько полными были её плечи и грудь и как их обхватывал вышитый веточками винограда лиф. Многие сегодня старались произвести впечатление, но они пытались удивить своим вкусом, засаленной розой на корсаже, стеклянными запонками, весёлостью или напротив излишней серьёзностью, а Вера Васильевна хотела быть предметом восхищения сама по себе. Она ждала восторгов, как идол подношений, это читалось в её полном нетерпеливой тревоги и надежды взгляде. Её красота будто требовала, а безупречность наряда молила любоваться ею, и Галашевич, будучи человеком военным, не смел ослушаться приказа. ― Милая Вера Васильевна, разрешите вам представить Афанасия Дмитриевича Галашевича, полкового командира наших дорогих соседей, ― проворковала казначейша, крепче сжав его локоть. ― Афанасий Дмитриевич, Вера Васильевна Крыжовская. ― Я несказанно счастлив нашему знакомству, сударыня. ― Мне тоже очень приятно с вами познакомиться, ― учтиво кивнула Вера Васильевна в ответ на его поклон, и Галашевич отчего-то порадовался, что у неё именно такой мягкий тембр, будто он уже говорил с ней прежде и опасался, не переменился ли её голос с их последней встречи. ― Афанасий Дмитриевич будет со своими молодцами нас защищать, ― с кокетливой торжественностью объявила казначейша, наконец отпустив его руку. ― Будем, но даст Бог, только от нашего литаврщика, когда он станет рваться продемонстрировать своё мастерство на каком-нибудь балу. И смешной ли вышла эта шутка или не очень, но его новая знакомая удостоила его попытку быть остроумным приветливой улыбкой и тоненьким смешком, хотя, быть может, ей больше понравилось то, как он смотрел на неё. Ободрённый если не её дружелюбием, то по крайней мере его видимостью, Галашевич прибавил: ― Но пока нашего литаврщика здесь нет, а остальные музыканты не разбежались от него, позвольте мне пригласить вас на следующий танец, Вера Васильевна. ― С превеликим удовольствием, ― слегка машинально согласилась она, словно отвлёкшись на кого-то или что-то за спиной Галашевича, хотя через мгновение продолжила с прежним энтузиазмом: ― только я уже пообещала следующие два танца вашим офицерам, но кадриль будет за вами. ― Афанасий Дмитриевич, не будете ли вы любезны ангажировать на следующий танец мою кузину? Пожалуйста, не отказывайтесь, не то она станет мне завидовать, что я танцевала с вами, а она нет, ― не унималась казначейша, задетая за живое тем, что полька с полковником недолго была её преимуществом, но не терявшая надежду уязвить соперницу, ведь плясали с Галашевичем многие, а давала ему поручения она одна. И он пригласил кузину казначейши и старшую Судиьничну, и обе были приятнее предыдущих дам, с которыми он успел потанцевать. Оркестр будто пробудился ото сна и заиграл веселее, разогретый свечами и дыханием гостей воздух посвежел от завладевшего им предвкушения. Проводив дочь судьи к родителям, он принялся искать Веру Васильевну. Любопытно, она любит танцевать? Или ей больше нравится получать приглашения? Жаль только в кадрили слишком много фигур и настоящего тет-а-тет не получится, но ничего ― ей непременно понравится танцевать с ним, и она согласится и на вальс, а в следующий раз и на мазурку. Только где же она? Галашевич ещё раз огляделся, но Веры Васильевны нигде не было. Воображение тотчас подсказало ему, что она, верно, разговорилась с подругой или поправляет причёску и скоро вернётся, но минуты шли, а его терпение не было вознаграждено. Музыканты начали листать ноты и с немой угрозой перехватили свои инструменты, толпа барышень, ожидавших приглашения, стремительно таяла. Близорукость никогда не докучала Галашевичу, но он всё равно обошёл зал кругом. Вдруг кто-нибудь из его молодцов или здешних увальней облил шампанским платье Веры Васильевны, а хозяйка, вопреки установившейся в маленьких городах традиции подличать и соперничать от скуки, предложила ей наряд из своего гардероба, вот он и не признаёт её в другом платье? Но напрасно Галашевич всматривался в топтавшихся у стены дам ― его смешной манёвр не увенчался успехом и лишь привлёк к себе лишнее внимание. Надежды на чудесное появление Веры Васильевны почти не осталось, однако ему даже не пришло в голову найти ей замену, ведь должна же она была вернуться рано или поздно, и разве заставит гусар женщину стыдиться своей медлительности, не дождавшись её? Преданность в конце концов выходит за рамки верности присяге… Запищала музыка, заглушая топот нескольких десятков пар ног. ― Афанасий Дмитриевич, вы, часом, не Замяткина потеряли? ― окликнула его сидевшая у колонны Елизавета Павловна, старшая из их полковых дам. ― Девица, с которой он любезничал весь вечер, решила разыграть обморок, и он теперь в коридоре вокруг неё скачет, но трезв как херувим, не как тогда под Липецком. ― Нет-нет, я ангажировал одну даму, но она куда-то пропала, ― признался Галашевич, не надеявшийся, что Елизавета Павловна прольёт свет на исчезновение госпожи Крыжовской, но пока не видевший смысла скрывать это от жены своего товарища или кого-либо ещё. ― А у вашей пропажи не золотое платье? ― спросила Елизавета Павловна. ― Они с мужем уехали после предыдущего танца, я видела из окна, как они садились в карету.