ЛЕСНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

      Дембельский аккорд отзвучал, оставив после себя лишь выцветшую камуфляжную кепку и странное чувство пустоты в груди. Тарас вернулся в родные края в первых числах сентября 2010-го. Периферия встретила его золотым маревом подсолнухов и звенящей тишиной, от которой после казарменного шума закладывало уши.       Тётка Степанида приболела — подвело сердце, и Тарас, не раздумывая, приехал в её глухую деревеньку под названием Глубокий Яр. Деревня полностью оправдывала своё название: она словно провалилась в складку времени, сверкая на солнце выбеленными хатами и утрамбованными дворами, а по единственной улице изредка брели прохожие в цветастых летних платьях из дешёвой китайской синтетики или засаленных полотняных штанах.       Молодёжь здесь была вымирающим видом. Кто поумнее — давно подался в большие города и даже в столицу, ища в урбанистическом раю лучшей жизни и высоких зарплат. А вот кто покрепче, но без явных талантов, — на клубнику в Польшу, где работать приходилось не меньше, чем дома в селе, но платили в разы больше. В Глубоком Яру остались доживать свой век лишь старики да несколько мужиков среднего возраста, привязанных к своим домам жёнами и детьми «по самое не балуй». Этакие крепкие деревенские дядьки с работящими руками, золотым сердцем и слегка пропитыми лицами — любители местного самогона, вроде тракториста Михалыча, который пил так, будто пытался залить в себя все горячительные напитки этого мира.       Автобус, старый «пазик», обдавший Тараса на прощание клубом сизого солярочного дыма, укатил в сторону райцентра, и на перекрёстке воцарилась тишина. Она не была абсолютной, но после двух лет казарменного ора, лязга затворов и топота сотен сапог по плацу казалась почти осязаемой. Тарас поправил лямку армейского рюкзака и замер, вдыхая густой раскалённый воздух.       Пейзаж вокруг дрожал в мареве. Бесконечные поля, убегающие за горизонт, уже начали желтеть, а придорожная трава стояла вся седая от пыли. Вдалеке темнел лес.       Сбоку, за околицей, солнечные лучи яркими бликами отражались от глади деревенского ставка — рукотворного водоёма, созданного ещё при советской власти где-то в пятидесятых годах прошлого века из старого песчаного карьера и зарыбленного карасями да линями. Карьер-озеро было довольно глубоким, неправильной формы с изрезанными краями и густо поросло по берегам ивами и высокой травой. Это было любимое место деревенской ребятни. Тарас тоже, бывало, после школы убегал сюда — искупаться и порыбачить, хотя больше любил ездить с соседскими мужиками через лес к реке, на настоящую рыбалку с ночёвкой, костром и ароматной ухой: густой обжигающей жижей, скатывающейся по пищеводу в желудок и рождающей внутри тёплое чувство сытости и сопричастности со взрослой жизнью. Сколько разных небылиц он наслушался тогда, сидя у костра с другом Васькой, отец и дядья которого были заядлыми рыбаками и частенько брали их, шустрых пацанов, с собой. Эх, какое же это было чудесное время. Детство — наверное, самый счастливый отрезок жизни, когда можно полностью положиться на старших и просто жить.       Тарас вздохнул, в очередной раз окинув всё вокруг потеплевшим взглядом, и сморгнул неожиданно выступившую слезинку. Плакать — не мужское дело, но сердце сжало щемящее чувство безысходной радости и нежнейшей тоски: вдалеке виднелся дом тётки Степаниды. Его дом. Дом, где прошли самые счастливые годы его пока ещё недолгой жизни. В нос ударил запах свободы, чистого воздуха и полевого разнотравья, раскинувшегося вокруг. Пахло горько и остро — пыльной полынью, чабрецом и разогретой на солнце землёй.       Этот летний аромат юга невозможно было спутать ни с чем: так пахнет только там, где солнце не просто светит, а безраздельно правит. Где-то в выгоревшей траве надрывно, на одной ноте, стрекотали цикады, создавая ровный вибрирующий фон, от которого начинало клонить в сон. Воздух дрожал, размывая привычные очертания, и над неприметными полевыми цветами кружились бабочки, шмели и мухи. Это всё и было его малой родиной — его настоящим родным домом.       Тарас зашагал по пыльной грунтовке, которая под ногами казалась мягкой, словно мука.       Двор тётки Степаниды встретил его прохладной тенью и буйством красок. Тётка всегда была «до цветов сумасшедшая»: вдоль невысокого деревянного забора пылали огромные шляпы мальв, кустились бархатцы — их здесь называли чернобрывцами, — а у самого крыльца тяжёлыми гроздьями свисали плетистые розы. Над цветами лениво гудели шмели, переваливаясь с одного золотистого бутона на другой.       Весь двор был засажен старыми вишнями. Их ветки, отяжелевшие от налившихся соком ягод, склонялись почти до земли, создавая естественный тоннель. Дальше, за домом, начинался небольшой виноградник. Лозы «Изабеллы» плотно оплетали беседку, обещая дальше к осени терпкий, дурманящий аромат.       — Приехал всё-таки, ирод окаянный… — раздался с крыльца знакомый ворчливый голос.       Степанида, подбоченясь, стояла в дверях. На ней был простой ситцевый халат и платок, повязанный «рожками». Она выглядела суровой, но глаза — выцветшие, добрые — предательски блестели.       — Ох, исхудал-то как! Одни скулы да кулаки остались. Чем вас там кормили, подошвами? Заходи в хату, живей, а то солнце всю голову выжжет.       Внутри дома было прохладно и пахло мятой, сухими травами и свежевыбеленной печью. Тарас прошёл в горницу, пригнувшись в дверях — он как-то внезапно перерос этот дом. На стенах, в простенках между окнами, висели пожелтевшие фотографии под стеклом в простых деревянных рамах — морёных и лакированных настолько давно, что они уже покрылись сеточкой микротрещин. Со снимков смотрели серьёзные люди: дед в военной гимнастёрке без погон, молодая Степанида с тугой косой, его отец и мать — молодые, нарядные и счастливые… Снимок был сделан после того, как родители расписались в райцентровском ЗАГСе. Сколько времени прошло? Лет тридцать, поди.       В углу, под вышитым рушником, мерцали тёмные оклады икон, с которых на Тараса взирали скорбные и прекрасные лики. Старинная серебряная лампадка горела тусклым огоньком — неизменная, словно часовой на посту. Тарас машинально перекрестился, слегка поклонившись, и пробормотал: «Во имя Отца и Сына, и Святого Духа». После чего двинулся дальше — в небольшой коридор, к массивной резной двери, окрашенной ярко-голубой масляной краской и ведущей в заднюю комнату. Он наконец-то был по-настоящему дома, и осознание этого накрыло новой волной нежности, заставляя размякшего парня ещё усерднее моргать в прохладе полутёмного коридора, освещённого лишь приглушённым дневным светом из окон на веранде.       Всё вокруг было неизменным и родным, и от этого Тарасу стало легко и радостно на душе. А ещё от того, что в спину ему неслось ласковое:       — Кидай вещи и иди на кухню мыть руки. Полотенце чистое я на крючке повесила рядом с краном… Спасибо тебе, племяш, что провёл воду в хату — я теперь благодаря тебе словно барыня городская, живу со всеми удобствами! — радостно щебетала тётка, гремя посудой. — Опять же газ баллонный… Печку теперь не надо каждый раз растапливать, как борщ разогреваю. Красота!       — Тётя Стёпа, я тебе микроволновку куплю в райцентре. Вот в воскресенье и поеду, — зычно рыкнул Тарас через плечо и, улыбнувшись, открыл голубую дверь.       Резкий солнечный свет из открытого окна, выходящего в палисадник, ослепил после полутёмного коридора. Глаза забегали по небольшой комнатке, скромно обставленной старым массивным шкафом, более современным раскладным диваном и небольшим письменным столом — под стеклом столешницы сверкали яркими красками картинки с гоночными автомобилями и видами заморских курортов, в своё время любовно вырезанные из журналов им самим и старшими сёстрами.       — Дом, милый дом… — пробормотал он, широко лыбясь от ощущения полного, всеобъемлющего счастья, горячими волнами накатывающего на него и пощипывающего глаза непролитыми слезами.       «Мужчины не плачут!» — в очередной раз пнул он собственное слишком мягкое сердце и спинным мозгом почувствовал подошедшую сзади тётку. Захотелось повернуться, подхватить хрупкую пожилую женщину, сграбастав её в охапку, и закружить по комнате — так он был благодарен ей за всё, что она сделала для него и сестёр. За всю ту любовь и заботу, которую дарила им, трём брошенкам, вместо того чтобы строить собственную жизнь.       — Тётя, я так скучал… по всему этому… — тихо проговорил он, не обращая внимания на крохотную слезинку, скатившуюся таки по гладковыбритой щеке и защипавшую кончик носа. Мужчины, конечно, не плачут, но иногда им тоже можно — если от радости.

***

      — Дорогой племяш… Тарасик… Сонечко моё… — причитала тётка, глядя, как племянник закидывает вещмешок на старый дубовый шкаф в маленькой спаленке.       Комнатка раньше принадлежала её замужней дочери, да только та давно уехала с мужем на Север — за большими зарплатами, кооперативной квартирой и новой жизнью. Уже двадцать с лишним лет минуло с тех пор, как её Настюша выскочила замуж за студента-нефтяника и отбыла с ним по распределению в суровый край вечной мерзлоты и нефтяных скважин.       Степанида своих внуков в последний раз видела три года назад. Ну не хочет современная молодёжь в деревне у бабушки отдыхать — им подавай заграничные красоты да океанские курорты. Благо у родителей деньги водятся, чтобы чадам своим светлое будущее обеспечить. А бабушка она кто? Она просто бабушка. Призванная любить и благословлять, пусть даже издали.       А тут спасибо Тарасик приехал. Племяш младшенький, от меньшого брата оставшийся. Сиротинушка. Батя его сгинул ещё лет десять назад. Замёрз, скотина пьяная, на улице зимой.       Жил брат Степаниды в райцентре, работал на заводике местном, но в начале девяностых заводик закрыли, а он, сердешный, так нормальной работы и не нашёл. Начал пить по-чёрному, пропивая всё из дому. Тут и жена его, Лизка, не выдержала: похватала нехитрый скарб, двух дочек постарше да младшенького Тараса, ещё совсем несмышлёныша, и подалась в город — подальше от пропойцы-мужа и его тяжёлой руки. Правда, одинокой бывшая невестка была недолго. Быстро нашла себе местного мужика. Не особо лучше её благоверного, но при работе и со стабильным доходом. А это, наверное, важнее всего было в то неспокойное и полуголодное время политической турбулентности, перестройки, а проще сказать — разрухи. Вот Лизавета, недолго думая, и переехала к нему в квартиру, начав новую жизнь, уже на правах городской матроны.       Второй муж детей Лизкиных невзлюбил. Бить не бил, но каждым куском хлеба попрекал. А как родились их собственные близнецы, так и вовсе велел жене увезти «этих байстрюков» куда подальше. Родители Лизы к тому времени умерли, родню, как водится, разметало по бывшему Союзу не собрать. Из живых родственников, на которых можно было положиться, осталась только она — Степанида. Старшая сестра её бывшего мужа, тётка этой ребятни. Вот к ней Лизавета и привезла свой выводок, плача и причитая словно белуга. Оставила детей престарелой родственнице и, пообещав писать и звонить, отбыла в город, к новой семье, без ненужного балласта. И хоть клялась деньги присылать на детей каждый месяц, быстро позабыла о своём обещании, скинув все заботы на плечи Степаниде.       Кстати, и про обещание звонить детям мамаша-кукушка тоже предпочла не вспоминать. Хотя домашний телефон у тётки имелся, что для деревни редкость. Провели его Степаниде в хату ещё в то время, когда она при председателе колхоза бухгалтером работала и секретарём по совместительству. Так что связь держать с детьми Лиза могла легко, но, видно, не хотела. Просто предпочла забыть и жить дальше так, будто ничего и не было.              Степанида бывшую невестку не осуждала — всяко в жизни бывает. Но детей жалела и старалась сделать всё, чтобы они не чувствовали себя брошенными. Тяжело им тогда пришлось. Очень тяжело. Пенсия у Степаниды была махонькая, зато хозяйство большое — тем и спасались. Слава богу, не голодали, хоть и вкалывали с утра до ночи, пытаясь прокормиться. Главное, крыша над головой была, и крыша, надо сказать, хорошая.       От родителей Степаниде достался добротный дом, который они с мужем перестроили: обложили стены кирпичом, сделали пристройку. Получилось неплохое имение по советским меркам. Крепкий деревенский четырёхкомнатный дом с большой верандой, аккуратным двором, садом, огородом и виноградником. Хозяйство что надо: вода на участке своя, из водопровода, кухня летняя, душ, туалет. Для села не дом, а настоящая заморская вилла.       Дочка только-только выпорхнула из гнезда, оставив после себя щемящую пустоту да горький запах полыни в опустевшем шкафу. Запах, что должен был напоминать осиротевшей матери о выросшем птенце. И эту пустоту требовалось заполнить. Поэтому племянники стали для одинокой женщины отдушиной. Она с радостью отдала им всю себя, растя и воспитывая с той заботой и любовью, что копились в её сердце долгие годы.       Старший родной сын Степаниды умер ещё в детстве. Пошёл на ставок купаться и утонул. Это горе навсегда поселило в её душе тоску и страх одиночества. А когда Пётр Ефимович, супружник ейный, ушёл в мир иной, оставив её молодой и крепкой вдовой, сердце женщины, казалось, разбилось окончательно. Единственной отрадой была дочка Настенька, и после её отъезда жизнь в огромном пустом доме стала хуже каторги. А тут — Лизка с детьми на пороге…       Не смогла тётка отказать племянникам, не смогла бросить их на произвол судьбы. Взяла малышню к себе, любила и заботилась как о родных, учила, кормила, одевала — не упрекая, а лишь желая им самого лучшего.       Денег катастрофически не хватало. Лиза не помогала, ссылаясь на то, что у неё близнецы и своей семье трудно. С брата алименты требовать Степанида тоже не стала, да и не было у него ничего — пропивал всё подчистую. Пришлось ей снова идти на работу. Благо в соседнем селе иностранная компания открыла агрохолдинг совместно с бывшим районным начальством, и им потребовался грамотный бухгалтер, знакомый с местной спецификой. Тут Степанида и пригодилась.       Каждый день она моталась в соседнее село, стараясь обеспечить племянникам достойную жизнь. Времена были трудные и даже опасные: рыночная экономика набирала обороты, бизнес процветал, но вместе с успехами пришли бандитские разборки, мошеннические схемы, взятки и сплошной стресс. Многое пришлось Степаниде пережить, чтобы прокормить детей и вырастить их. Но она не жаловалась. Племянники росли дружными и работящими. Девчонки окончили школу на отлично и уехали поступать в город. Одна в пединститут пошла, вторая на экономиста выучилась. Потом замуж вышли, устроились, работают. Навещают её по выходным, раз в месяц, звонят, помогают. Степанида не в обиде. Она рада и благодарна своим приёмным дочкам — всё же они ближе, чем родная, и видятся с ней чаще.       Тарасик последним улетел из гнезда. После школы выучился в ПТУ на электрика, подрабатывал в городе на стройке. Затем в армию пошёл. И вот вернулся. Статный, крепкий красавец с широкой улыбкой и лучистым взглядом. Прямо как её покойный Миша. Если бы он остался жив и вырос, то точно стал бы таким же, как Тарас.

***

      — Ох, возмужал-то как! Плечи — во! Глазища — как у волка, только добрые, — улыбаясь, произнесла Степанида, привставая на цыпочки и лохматя вихрастую голову племянника.       Всё-таки Тарасик — это её награда за все перенесённые лишения. Хороший парень. Добрый и отзывчивый. Ласковый как телок, но здоровый как бык-осеменитель.       — Тебе бы жениться, касатик, — вздохнула тётка, обнимая покрасневшего племянника. — От девок небось отбою в городе не было? Да и в армии, наверное, зазноба имелась, а, племяш?       — Тётя Стёпа, не смущайте меня! — воскликнул парень, ласково обнимая тётушку, заменившую ему мать. — Какие девушки? Я тебя люблю! Вот встречу такую, как ты, тогда и подумаю о браке! — засмеялся Тарас, сверкая белозубой улыбкой.       — Ух ты, чертяка! — притворно сурово погрозила ему пальцем Степанида, но глаза её сияли. — Ловлю на слове, племяш! А теперь давай уже пошли есть.       Обед вышел монументальным. Несмотря на жару, Степанида выставила на стол миску наваристого ярко-красного борща, а к нему сметану в принесённой из погреба крынке, такую густую, что ложка в ней стояла как вкопанная. Рядом легли ломти домашнего хлеба со свежевзбитым маслом, пучок зелёного лука, помидоры и огурчики прямо с грядки, а ещё тарелка с тонко нарезанным, прозрачным салом и пара яиц, сваренных вкрутую. Простая, но вкусная еда.       — Ешь давай. А то смотришь, как неродной, — ворчала тётка, подливая ему из запотевшего кувшина холодный вишнёвый компот. — В деревне-то тишина теперь, одни старики остались. Молодёжь вся разбежалась кто куда. Кто за границу на заработки, кто в город — бизнесом заниматься, а попросту — торговать на рынке. Мужиков почти нет: одни деды да дети малые. Вот один Михалыч на тракторе у нас и остался, да и тот пьёт больше, чем пашет. Куда мир катится? Что жрать будут эти городские, если землю обрабатывать перестанут?..       Тарас ел с аппетитом, уплетая борщ за обе щеки и слушая это привычное, домашнее ворчание. Он чувствовал, как напряжение последних месяцев медленно отпускает плечи. Здесь не нужно было ждать команды «Смирно!». Здесь он был дома и можно было расслабиться.       — Я, тётя Стёпа, тебе помогу. И огород уберу, и по хозяйству тоже, — ласково прогундосил он с набитым ртом и попытался улыбнуться.       — Ешь больше, помощничек, и не разговаривай, а то подавишься. Если хочешь помочь — отъедайся, а то вон как щепка! Что можно сделать такими худыми руками? — притворно сурово ворчала Степанида, сияя глазами и пряча невольную улыбку за почти грубыми словами.       — Тётя, вот ты не права… — попытался возразить Тарас, но был сражён хрустящим огурцом, присыпанным солью и вовремя подсунутым ему Степанидой. Спорить было бессмысленно — надо просто делать. И есть.       После обеда и долгих разговоров в тени беседки, где они со Степанидой пили чай с печеньем и леденцами, жара наконец спала, а тени от вишен удлинились. Тарас решил прогуляться до ставка и искупаться. Ему нужно было смыть с себя дорожную пыль и этот липкий армейский налёт — въевшееся в кожу ощущение казармы и утренних построений.       Село казалось вымершим. Кое-где за заборами лаяли собаки — лениво и без злобы. Проходя мимо почты, он встретил деда Митю, бывшего школьного сторожа. Тот сидел на лавочке, опираясь на суковатую палку.       — Здорово, солдат, — проскрипел дед, прищурив слезящийся глаз. — Отслужил, значит? Ну, доброе дело. Заходи как-нибудь с бутылочкой, сигарет подкинешь. Посидим, выпьем…       Тарас кивнул, пообещал зайти, но строго добавил, что сам не пьёт и деду Мите не советует: здоровье беречь надо, а алкоголь — зло. Старый сторож лишь беззлобно проворчал, что он пил, пьёт и будет пить, пока не помрёт. На том и разошлись.       Ставок встретил Тараса зеркальной гладью стоячей воды, в которой отражалось нежно-розовое закатное небо. Камыши тихо шумели, слегка покачиваясь под слабым ветерком. Изредка всплескивала рыба, пуская круги по воде. Парень разделся, зашёл в воду — она была тёплой сверху и обжигающе холодной на глубине. Пара шагов — и илистое дно резко ушло вниз: старый карьер был глубоким и опасным местом.       Он нырнул, чувствуя, как вода смывает всё лишнее. Вынырнув, долго лежал на спине, глядя, как в небе зажигаются первые, ещё бледные звёзды. Тишина здесь была другой — живой, наполненной шорохами воды и трав. Он был дома. Но в этом доме он теперь казался сам себе почти чужаком и теперь ему предстояло заново найти своё место.       В какой-то момент ему почудилось, что вода засасывает его. Он перевернулся на живот и поплыл, сильно загребая руками и наслаждаясь движением и прохладой. О том, что под ним глубокая пропасть, заполненная ключевой водой, он старался не думать — просто плыл. За годы своего существования ставок унёс немало деревенских жизней, поэтому следовало быть осторожным и далеко не заплывать. Тарас остервенело грёб по широкой дуге и через пару десятков метров повернул назад к берегу.       Тело слегка ломило от усталости и неги, но вода бодрила и придавала сил. Он вылез на крохотный песчаный пляж, оттягивая мокрые чёрные боксеры, облепившие бёдра, и встряхнулся, как большой рыжий пёс, — всем своим долговязым телом. Оглянулся, ища одежду и армейские бутсы. Заметив вещи метрах в пяти от себя, медленно побрёл вдоль кромки воды, расправляя плечи и подставляя лицо вечернему ветерку.       Откуда-то с дороги послышался девичий смех. Тарас обернулся: две девчонки на велосипедах махали ему, громко хихикая.       — Оценили, значит, — усмехнулся парень себе под нос и помахал в ответ.       — Здоровый какой! — донесся до него звонкий голос.       — Иди к нам, солдатик! — весело окликнула вторая девушка.       Тарас только головой покачал, улыбаясь. «Вот же дурынды малолетние», — подумал он. — «Что с них взять? Смешливые какие». Но на душе стало легко и просто. Вечер был чудесный       

***

      Вернувшись домой, Тарас тихонько пробрался в свою комнату и, скинув мокрые армейские шмотки на пол, переоделся в гражданское. Тётка Степанида предусмотрительно держала все его вещи в шкафу чистыми, наглаженными и аккуратно сложенными. Это было чертовски приятно — вот так вот чувствовать материнскую заботу. Про себя Тарас давно называл тётю мамой, но в глаза не решался.       Его возню услышала Степанида и зычно позвала ужинать.       «Она не успокоится, пока не откормит меня», — тепло подумал парень.       Ужин собрали быстро, решив поесть на воздухе, в небольшой беседке во дворе. Тётка нажарила картошки с луком, принесла домашнюю брынзу, сало и палку колбасы из магазина. Поставила большой глиняный кувшин парного молока с вечерней дойки, хлеб, масло, овощи — и села напротив, ласково улыбаясь. Она смотрела на Тараса с материнской любовью, и глаза её блестели — то ли от слёз, то ли от света электрической лампочки на веранде.       — Какой же ты всё-таки взрослый стал, Тарасик, — проговорила она и вздохнула. — Даже не верится, что столько лет прошло. Мой Мишенька… Он был бы такой же… — прошептала Степанида и отвернулась.       Затем вскочила с лавки и суетливо пошла в дом. Через минуту тётя вернулась с бутылкой самогона и двумя рюмками.       — Давай выпьем за помин его души, Тарасик. Сегодня моему мальчику исполнилось бы сорок три года…       — Давай, тётя Стёпа, я не против, — быстро согласился Тарас и налил им по стопке прозрачной обжигающей жидкости. — Царство Небесное.       — Царство Небесное… — эхом отозвалась Степанида.       Они выпили, не чокаясь.       Дальше ужин прошёл спокойно. Тарас с тёткой почти не разговаривали, хотя напряжения не было — наоборот, ощущались пусть и молчаливое, но взаимопонимание и сочувствие. О том, что сын Степаниды погиб ещё ребёнком, парень, конечно же, знал, но об этом в их семье говорить было не принято. Просто сегодня у покойного Миши был день рождения, и на тётю, видимо, накатила тоска. И пусть. Он посидит с ней и утешит, как она утешала его в детстве, мажа зелёнкой разбитые коленки и утирая горькие детские слёзы.              — Ты у меня таким хорошим парнем вырос, Тарасик, я горжусь тобой. И красивым. Очень красивым! — грустно улыбаясь, проговорила Степанида, подперев щёку ладонью. — Вон одежда старая уже маловата — такие плечи нарастил. Не парень — богатырь.       Тарас слушал и улыбался, обнажая ровные зубы. Он и вправду был хорош собой и прекрасно знал это. Крепкий, загорелый, с коротким ёжиком волос и мозолистыми ладонями, которые не боялись никакой работы. Он всегда нравился девушкам. Да и вообще нравился людям. Познакомиться и заговорить с человеком для него было легко и естественно — благодаря незлобивому характеру и широкой улыбке. В армии это, кстати, здорово помогало: никаких конфликтов и ссор. Ни с кем. И никакой дедовщины. Ровные, спокойные, даже приятельские отношения с сослуживцами и вполне нормальные — с начальством — были выстроены не в последнюю очередь благодаря его открытой и симпатичной внешности.       Так что он прекрасно знал свои сильные стороны и считал, что всё было бы прекрасно, если бы не… Если бы не один секрет, о котором он не мог, да и не хотел говорить старой тётке. И вообще никому не хотел говорить. Маленький такой «грязный» секретик, ложка дёгтя в бочке мёда, но важный для него и для всей его жизни.       Тарас был геем.       О своей ориентации он давно догадывался — армия только подтвердила очевидное: его тянуло к мужской силе и теплу. Но здесь, в Глубоком Яру, об этом можно было забыть. Единственным достойным собеседником, похоже, был тракторист Михалыч. По словам тётки — шибко умный дядька, но сильно пьющий. Зато продвинутый и современный, читающий всякие интернеты и разбирающийся в мировой политике лучше любого депутата. Но внешне Михалыч ну никак не мог его прельстить, да и по возрасту был скорее под стать тётке Степаниде, чем ему. К тому же имел законную жену, а она слыла бабой злющей и на руку тяжёлой, с характером бешеной собаки и языком ядовитой змеи. Даже при самом большом желании Тарас не хотел бы встретиться с ней на кривой дорожке: тётя Маня пришибла бы его и, не заметив, пошла бы дальше. Она вон своего благоверного за пьянку так по селу гоняла, что соседи выходили к калиткам посмотреть на это представление, искренне жалея Михалыча, но в разборки предусмотрительно не встревая. По словам тётки, это был ещё тот «цирк на дроте, жаба на болоте».       Поэтому если нет достойного объекта для обожания, то и говорить не о чем. Зачем признаваться Степаниде в том, что ей даже понять будет трудно, если в ближайшее время ему светит лишь одиночество, иногда скрашиваемое под одеялом быстрой утренней дрочкой, а не бурный роман в антураже деревенской пасторали? Правильно — незачем.       К сожалению, реальность такова, что Михалыч — лучший выбор для общения, но вот в личной жизни Тарасу никаких «голубых плюшек» в Глубоком Яру не обломится. Так что и переживать за ориентацию ему пока не следует. Тем более сообщать о ней своей милой тётушке, настолько наивно-консервативной, насколько это вообще возможно для человека с классическим советским воспитанием. Ему просто надо жить тихо, усердно трудиться, помогая Степаниде по хозяйству, и… общаться. Похоже, пока только с Михалычем. Но это уже хорошо.       Дядьку этого Тарас знал и помнил: тот был знатным балагуром и шутником, так что парень не возражал время от времени перекинуться парой фраз с местной знаменитостью. С ним можно было и крепким словцом обменяться, и при желании пятьдесят грамм выпить. Да и мужик он был действительно умный, знающий, даром что пропойца. Сердце имел доброе, а ум острый. За словом тракторист в карман не лез, а уж сколько местных баек знал — не перечесть. И рассказывал он их так вдохновенно, что слушатели чувствовали себя героями тех побасенок, о приключениях которых сочно вещал Михалыч.