Объект №...: Смертельная ошибка

      Она проснулась уже в движении.       Тьма обнимала плотно, как сырой мешок, воздух стоял тяжёлый, с привкусом ржавчины и старого жира.       Что-то огромное заскрипело, пол под ней качнулся и ушёл куда-то вниз, а потом резко рванул вверх — будто её закинули в ржавую мясорубку и включили на самую медленную передачу.       Элла инстинктивно вжалась в угол, прижав колени к груди. Холод металла пробирался сквозь тонкую ткань одежды, но пот всё равно выступил на висках и между лопаток. Сердце стучало где-то в горле — быстро, неровно, как будто хотело выскочить и убежать первым.       Кабина или клетка? или гроб на верёвках? дрожала и раскачивалась, цепи над головой ныли и звенели, будто кто-то огромный раскачивал колокол в старой заброшенной церкви. Каждый рывок отзывался в животе тошнотворной волной. Запах горелого масла стал невыносимым — Элла зажала рот ладонью, чтобы не стошнило прямо здесь.       «Меня зовут Элла…».       Больше — ничего не помнила.       Ни лица матери, ни запаха дома, ни того, как она обычно смеётся или плачет. Только имя. И странное, почти болезненное ощущение, что раньше она точно знала гораздо больше.       В памяти мелькали картинки — яркие, но чужие: мокрый асфальт после дождя, неоновые вывески, чей-то смех вдалеке, вкус клубничного мороженого на языке, тёплый песок под босыми ступнями… Но ни одной ниточки, которая вела бы к ней самой. Кто эти люди на обрывках воспоминаний? Почему их лица сразу тают, как дым?       Лифт она уже мысленно называла его именно так продолжал ползти вверх — медленно, мучительно долго. Элла считала про себя удары сердца, пытаясь угадать время. Пять минут? Десять? Полчаса? В темноте секунды растягивались в резину.       Страх сначала душил, потом вдруг начал отступать — как вода уходит после шторма. На его место пришло что-то острое, почти злое любопытство. Что там, наверху? Кто? Зачем?       И вдруг — остановка.       Резкая, без предупреждения. Эллу швырнуло в противоположный угол, плечо ударилось о стену так, что в глазах потемнело ещё сильнее. Кабина замерла. Тишина навалилась, густая и липкая.       Она ждала.       Дышала тихо, почти не дыша.       Потом сверху послышался тяжёлый лязг. Полоса света прорезала потолок — тонкая, как лезвие. Расширялась. Расширялась.       Элла зажмурилась — даже этот слабый свет после полной темноты резал глаза, как соль.       Голоса посыпались сверху — громкие, беспорядочные, мальчишеские. Элла медленно опустила руку, щурясь от света. Силуэты наверху — парни, все как один подростки и молодые ребята — замерли на секунду, а потом взорвались.       — Ого… девка?       — Первая баба в ящике? Ни хрена себе…       — Глянь, как сжалась. Боится, сладкая?       — Мы не кусаемся… ну почти.       — Почти? Ха, если попросит — укусим так, что запомнит.       — Гляньте на неё... вон как сидит, вся сжатая. Боится, что ли? — хохотнул третий, но в голосе сквозило что-то хищное. — Эй, красотка, не ссы, мы не кусаемся... ну, почти.       — Почти? — подхватил ещё один, здоровый такой, с кривой ухмылкой. — Я бы сказал, что кусаемся, только если попросят. А ты просишь, сладкая?       Смех — низкий, голодный. Кто-то присвистнул.       — Вся мокрая… от пота или от страха? Пахнет вкусно, парни.       — Заткнись, придурок, — буркнул кто-то потише, но без особого энтузиазма. — Дай ей хоть встать нормально.       Элла медленно опустила руку, щурясь. Силуэты — подростки и молодые парни, человек десять — смотрели вниз, как на добычу.       Один наклонился ближе — глаза блестят, губы кривятся.       — Эй, детка, как звать? Или мозги выжгло по дороге? Я бы помог… вспомнить.       Внезапно сверху раздался тяжёлый лязг — люк распахнулся, как пасть зверя. Свет хлынул вниз, ослепительный после долгой тьмы, и Элла инстинктивно отшатнулась назад, вжимаясь спиной в холодную металлическую стену. Ноги подкосились, дыхание сбилось — она замерла, словно кролик в свете фар, не в силах даже толком вдохнуть.       — Давай, спускайтесь за ней, — бросил Галли, голос низкий, с ленивой командной ноткой.       Двое парней спрыгнули внутрь одним движением — ловко, как будто делали это сотню раз. Один — высокий, жилистый, с короткими тёмными волосами и наглой ухмылкой. Второй — шире в плечах, с татуировкой, выглядывающей из-под рукава. Они подошли быстро, без слов схватили её под руки — пальцы впились в предплечья, жёстко, уверенно. Элла дёрнулась, попыталась вырваться, закрутилась всем телом, но хватка была железной.       Она пнула одного в голень — тот только хмыкнул.       — Ого, какая дикая кошка, — протянул тот, что держал её слева, наклоняясь ближе. От него пахло потом, пылью и чем-то металлическим. — Смотри, как брыкается… нравится мне.       — Ещё бы, — подхватил второй, сжимая её руку сильнее. — Такая бойкая — прям просит, чтоб её приструнили. А то вон как дрожит вся… или это не от страха?       Они переглянулись — коротко, с пониманием — и разом рванули её вверх, вытаскивая из кабины. Элла сопротивлялась из последних сил, но они просто перехватили её за талию и бёдра, как мешок, и одним движением швырнули наружу.       Она ударилась о землю жёстко — колени, локти, ладони обожгло травой и камнями. Воздух вышибло из лёгких, в глазах потемнело на миг. Сверху посыпались смешки и присвисты.       — Ну что, красотка, добро пожаловать в компанию, — сказал один из тех, кто её тащил, присев на корточки рядом. Он протянул руку, будто хотел помочь встать, но вместо этого просто провёл пальцами по её волосам, слегка потянув. — Не дёргайся так сильно, а то парни разойдутся… и тогда уже не остановишь.       — Да ладно тебе, — хохотнул другой, стоявший чуть поодаль. — Дай ей отдышаться. Хотя… смотри, как щёки горят. Может, ей уже нравится?       Элла медленно подняла голову, глядя на них снизу вверх. Вокруг уже собралось человек десять — все смотрели, кто-то ухмылялся, кто-то просто молчал, но в глазах у всех было одно и то же: голодное, любопытное ожидание. Она сглотнула, чувствуя, как злость начинает перекрывать страх.       — Отвалите, — выдавила она хрипло, но голос всё равно дрожал.       Смех стал громче.       — О, она ещё и разговаривает, — протянул кто-то сзади. — Это будет интересно.       — С виду тянет на слоппера.       — Не-е, мне бы пригодился помощник на кухне.       Элла вскочила с земли одним рывком — адреналин ударил в кровь, заглушая боль в ушибленных коленях и локтях. Она не думала, не оглядывалась — просто рванула вперёд, туда, где трава казалась чуть реже. Трава хлестала по щиколоткам, ветки цеплялись за волосы и одежду, но она не останавливалась. Только краем глаза заметила, как несколько фигур сорвались с места — не все, но самые наглые, те, что стояли ближе.       — Да у нас тут бегунья! — заорал кто-то весело, почти азартно.       Элла мчалась вперёд, не разбирая дороги, лёгкие горели огнём, а в голове пульсировала одна мысль: прочь, прочь, прочь.       Место вокруг выглядело неправильно — слишком аккуратным, слишком искусственным. Огромная поляна, окружённая стенами из серого камня и металла, которые поднимались так высоко, что верхушки терялись в низких облаках. Ни деревьев за ними, ни горизонта — только эта глухая, бесконечная преграда, будто весь мир запихнули в гигантскую банку и закрыли крышкой.       Она уже почти выдохлась, когда заметила просвет — узкий проём в стене, чуть в стороне от центра поляны. Дверь? Ворота? Выход? Не важно. Туда.       Элла свернула резко, ноги сами несли её к этому пятну света между камнями. Ещё двадцать метров… десять… пять…       Она уже почти коснулась рукой края проёма, когда сзади раздался топот — быстрый, уверенный.       Сильный толчок в спину — как удар доской.       Мир перевернулся. Элла полетела вперёд, руки выставлены, но приземлилась жёстко: колени в траву, ладони в грязь, подбородок чуть не врезался в землю. Воздух вышибло из груди одним коротким всхлипом.       Над ней навис парень — тот самый, высокий и жилистый, с наглой ухмылкой, который первым схватил её у лифта. Он даже не запыхался. Просто стоял, расставив ноги, и смотрел сверху вниз, как на упавшую игрушку.       — Куда так торопишься, зайка? — протянул он медленно, почти ласково. — Мы же только начали знакомиться.       Элла попыталась отползти назад на локтях, но он шагнул вперёд и поставил ногу ей на запястье — не сильно, но достаточно, чтобы прижать руку к земле. Боль прострелила до плеча.       — Бегунья, говоришь? — Чарльз усмехнулся, наклоняясь ближе. От него пахло потом и пылью, и ещё чем-то резким, металлическим. — А я думал, ты из тех, кто сразу сдаётся. Ошибся, похоже. Это даже лучше.       Сзади послышались шаги — ещё двое подбегали, тяжело дыша, но с довольными лицами.       — Поймали кошку, — хохотнул один из них. — Теперь пусть помяукает.       Элла дёрнулась, пытаясь вырвать руку, но парень только сильнее надавил ногой. Она зашипела от боли, глаза защипало — не от слёз, а от ярости.       — Отпусти… — выдавила она сквозь зубы.       Он наклонился ещё ниже, почти касаясь её лица своим.       — А если не отпущу? — тихо спросил он, и в голосе уже не было шутки. Только интерес. Голодный, тяжёлый. — Что тогда сделаешь, а?       Элла зажмурилась. Она не знала, что сейчас с ней сделают, но сердце уже отсчитывало удары, как последние секунды жизни. Сколько здесь этих парней? Трое? Пятеро? Она боялась открыть глаза и пересчитать. Судя по тому, как они смотрят — голодно, зверино, — здесь давно не было женщин. А значит, ей не поздоровится. Мысль пулей пронзила сознание, холодная и ясная: лучше смерть, чем быть пущенной по кругу.       Элла открыла глаза.       Не моргнула, не распахнула в ужасе — просто открыла, и Чарльз на долю секунды замер, встретив этот взгляд. Не жертвы. Нет. Зверя, которого загнали в угол и который решил, что клыки всё ещё при нём.       — Сдохни, — выдохнула она.       И куснула.       Не по-девичьи, не слабо — вцепилась зубами ему в голень, туда, где под кожей ближе всего кость. Со всей ненависти, что клокотала в груди. Со всей боли, что рвала запястье. Со всего страха, что превратился в бешенство.       Чарльз взвыл нечеловечески. Нога дёрнулась, ослабляя хватку, и этого хватило. Элла рванула руку на себя, оставляя на земле полоску кожи содранной с запястья, и вцепилась свободной ладонью в песок. Горсть мелких камней, пыли, окурков — плевать. Она метнула это в лицо наклонившемуся Чарльзу.       Он закашлялся, заскрёб ладонями по глазам, и Элла уже не думала. Тело работало быстрее головы. Она перекатилась, вскочила на четвереньки, потом на ноги — и рванула в темноту.       Не туда, откуда пришли эти трое.       Вглубь.       В подворотню, где не было фонарей, где пахло гнилью и кошачьей мочой, где её силуэт сожрут ночью.       — Стоять! — заорали сзади, но голос Чарльза срывался на кашель. — Держите её!       Чьи-то пальцы впились в плечи мёртвой хваткой. Дёрнули назад, вырывая из темноты, из последней надежды, из самого себя.       Элла даже закричать не успела. Воздух вышел из лёгких глухим, сдавленным хрипом. Её развернули, швырнули спиной к стене, и она ударилась лопатками так, что в глазах вспыхнули белые звёзды.       Всё.       Мысль пришла обречённо и пусто.       Сейчас начнётся. Сейчас они…       Она не видела лица. Только силуэт — широкая тень, заслонившая тусклый свет будто из подвала. Тяжёлое дыхание. Запах пота, металла и ещё чего-то... другого. Не такого, как у Чарльза.       Элла зажмурилась в последний раз.       Пожалуйста, пусть будет быстро. Пусть просто убьют сразу. Не надо круга. Не надо…       Она сжалась вся, втянула голову в плечи, приготовившись к удару, к боли, к самому страшному, что только может сделать человек с человеком.       Алби даже не бежал. Он шёл. Спокойно, тяжело, как танк, которому плевать, кто там палит из пулемётов. Чарльз обернулся на звук шагов, но среагировать не успел. Пальцы Алби сомкнулись на его горле раньше, чем Чарльз успел моргнуть.       — Ты совсем дебил? — голос Алби прозвучал низко и глухо, без крика, но от этого ещё страшнее. Он одним движением припечатал Чарльза к стене так, что старая штукатурка брызнула в стороны.       Чарльз захрипел, вцепившись в чужую руку, пытаясь ослабить хватку. Его ноги скребли по земле в поисках опоры, лицо пошло красными пятнами, потом начало синеть.       — Алби... ты... — просипел он, выкатывая белки.       — Я что? — Алби наклонил голову, разглядывая его, как нашкодившего щенка. — Я тебя, сука, спрашиваю: ты совсем дебил? Кто разрешил её трогать?       — Она... сбежать хотела... — прохрипел Чарльз, брызгая слюной.       — Я. Тебя. Спрашивал. Кто. Разрешил?       Чарльз уже не мог дышать. Он только открывал рот, как рыба, выброшенная на берег, и беззвучно хватал воздух губами. Алби смотрел на него ещё пару секунд, потом брезгливо разжал пальцы. Чарльз сполз по стене на землю, закашлялся, заскрёб ладонями по пыли, жадно глотая воздух. Из его рта потянулась нитка слюны, смешанной с кровью — видно, прикусил язык, когда падал.       Элла сидела на земле там, куда упала, когда Алби вышвырнул её из своего захвата. Ноги не держали. Руки дрожали. Перед глазами всё плыло — то ли от боли, то ли от непонимания, что вообще сейчас происходит.       — Бросить его в яму, — голос Алби прозвучал буднично, даже скучающе, будто он обсуждал погоду. — А потом, когда стемнеет, — в Лабиринт. Если геройствовать умеет над девушкой, значит, посмотрим, как проведёт ночь с гриверами.       Чарльз услышал эти слова и побелел. Так, наверное, выглядит человек, которому только что зачитали смертный приговор. Краска схлынула с лица мгновенно, оставив вместо кожи серую маску. Губы задрожали, но не от холода.       — Что? — голос Чарльза сорвался на визг. Он попытался встать на ноги, но ноги не слушались — подкашивались, дрожали, будто чужие. — Ты серьёзно? Алби, ты серьёзно?! Угробишь мою жизнь ради незнакомой девчонки?       Алби даже не повернул головы. Смотрел куда-то в сторону, на стену, за которой уже начинала собираться вечерняя тьма.       — Именно это я и делаю, — сказал он спокойно. — Затем, что даже в этом бедламе должны оставаться люди. А не стая. Ты повёл себя как животное, Чарльз. Даже хуже животного.       — Угомонись, Алби! — Чарльз наконец встал, шатаясь, опираясь рукой о стену. В его глазах плескался животный страх пополам с отчаянием. — Может, её прислали не просто так, а? Сам подумай! Для чего ещё женщины созданы? Одна жизнь дорого стоить не будет ради мимолётного удовольствия!       Алби не выдержал. Развернулся — резко, как сжатая пружина — и ударил. Кулак вошёл Чарльзу в челюсть с мокрым, тяжёлым звуком. Чарльз отлетел назад, снова грохнулся на землю, заскулил, зажимая разбитый рот ладонями. Сквозь пальцы потекла кровь. Но Алби уже не смотрел на него. Он обернулся к толпе. Их собралось уже человек двадцать — может, больше.       — Слушайте меня все! — голос Алби прокатился над толпой, жёсткий, как лезвие ножа. — Если хоть один тронет девчонку — хоть пальцем, хоть взглядом, хоть словом — следующую ночь этой сволочи придётся провести в Лабиринте с гриверами. Это я обещаю. Изгнание. Без разговоров. Без права возврата. Сегодня вы станете свидетелями этого.       Толпа загудела. Кто-то переглядывался, кто-то отводил глаза, кто-то, наоборот, смотрел на Чарльза с плохо скрываемым злорадством. Видно, не все его любили.       Тишина стала абсолютной. Даже ветер, казалось, затаил дыхание.       — Я спросил: ясно⁈       — Ясно, — нестройный гул голосов прокатился по толпе.       — Не слышу!       — ЯСНО! — заорали уже все вместе.       Чарльза уже схватили под руки двое коренастых парней и поволокли куда-то. Элла раньше не замечала. Он не сопротивлялся. Тело Чарльза обмякло, ноги волочились по земле, оставляя за собой две пыльные полосы. Только всхлипы и бормотание — то ли молитвы, то ли проклятия — доносились из его разбитого рта.       А потом из толпы вышел он.       Парень чуть старше остальных — может лет двадцать. Острое, вечно недовольное лицо, которое, казалось, застыло в гримасе презрения ко всему живому. Глаза — светлые, холодные, цепкие — скользнули по Элле, по Алби, по толпе, и в каждом взгляде читался приговор.       — Ты, конечно, тут у нас главный, Алби, — начал он, и голос его прозвучал в наступившей тишине слишком громко. — Но правила писаны кровью. Или забыл?       — Я ничего не забыл, Галли.       — О, ну отлично, — Галли развёл руками, изображая облегчение. — Значит, ты помнишь, что эта... — он кивнул на Эллу, — ...хотела пересечь черту. Ту самую, за которую могут заходить только бегуны.       — Она новенькая, — голос Алби оставался ровным. — Не знала правил.       Кто-то в толпе хмыкнул. Галли вспыхнул.       — Правила есть правила! — процедил он сквозь зубы. — Если мы начнём делать поблажки каждой…       — Каждой? — перебил Алби. — Оглянись, Галли. Посмотри вокруг. Здесь нет «каждой». Здесь есть одна. Она вообще первая девчонка, которую прислал этот грёбаный ящик за три года. И ты хочешь наказать её в первый же час? Ты бы на её месте тоже побежал. Только ты бы обоссался бы где-нибудь за кустом.       Алби обернулся к ней.       Элла так и сидела на земле — обессиленная, грязная, с запёкшейся кровью на разбитом запястье. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, и она уже с трудом понимала, где верх, где низ, и кто вообще эти люди, которые спорят о её судьбе, будто она вещь.       Только одно слово билось в виске: не упасть. Не упасть. Не упасть.       Она подняла глаза на Алби и попыталась сосредоточить взгляд. Получилось плохо. Его лицо расплывалось, двоилось, терялось в серой пелене, которая застилала глаза. Тело уже не слушалось. Руки подкосились, и она начала заваливаться набок — медленно, как падающее дерево, у которого подрубили корни. Парень шагнул к ней раньше, чем она коснулась земли. Он подхватил её аккуратно. Элла попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только сиплый выдох.       И впервые за этот бесконечный, страшный день — или уже ночь? — Элла почувствовала что-то, кроме ужаса. Странное, тёплое, щемящее чувство.       Ему можно довериться.