Корректор

Город выплюнул его из своей тёмной утробы на пустынной улице, где даже неон казался бледным и больным. Лесли шёл, и с каждым шагом ритмичный стук его каблуков становился тише, растворяясь в сырой ночной тишине. Он не оглядывался на переулок, оставшийся за спиной. Там, во тьме, уже начиналась работа крыс и копов — ему было всё равно. Операция завершена и счёт был закрыт.   Дыхание выровнялось. Руки, спрятанные в карманы пальто, сжимали тёплый ещё свёрток с добычей. Не деньги — они были просто цифрами. Главное лежало в нагрудном кармане, завёрнутое в бархатную салфетку. Два мутных, карих шарика. Доказательство. Трофей. Бухгалтерская проводка.   Он свернул в арку, пропахшую кошачьей мочой и сыростью, и вышел к стоянке, где его ждал старенький, неприметный «шеви». Идеальная машина для призрака. Серая, как рассвет над свалкой.   Он сел за руль, но не завёл двигатель сразу. Посидел, глядя прямо перед собой, давая себе минуту на полную перезагрузку. В голове, механически, сами собой прокручивались цифры: «Часы — примерно тысяча двести, если Часовщик не будет жадничать. Наличные — восемь тысяч семьсот. Минус комиссия, минус расходные материалы, итого в фонд... около девяти». Он удовлетворённо кивнул сам себе.    Хорошая ночь.   До дома было полчаса езды через спящий город. Он вёл машину аккуратно, не превышая скорость, останавливаясь на каждый жёлтый сигнал светофора. Законопослушный гражданин, возвращающийся с ночной смены. Никто не обратил бы на него внимания.   Квартира на Эспланаде встретила его запахом лаванды. Не тем приторным, дешёвым ароматом, что продают в ларьках, а тонким, едва уловимым запахом духов его матери — «Lavande Millésimée», которые он заказывал ей раз в полгода из маленькой парфюмерной лавки в Старом Порту. Здесь пахло безопасностью. Пахло домом.   В прихожей было темно. Он не стал включать свет — знал каждый сантиметр этого пространства наизусть. Тихо, стараясь не скрипеть половицами, он прошёл в ванную комнату, запер дверь и включил воду. Сильная струя ударила в белую эмаль, заглушая лишние звуки.   Он снял пальто, повесил его на крючок. Потом долго, тщательно мыл руки. Зелёное мыло с запахом хвои щипало кожу, смывая с неё несуществующую грязь. Он смотрел на свои пальцы — длинные, тонкие, с идеально подстриженными ногтями. Пальцы пианиста или хирурга. Того, кто просто очень любит порядок.   Из нагрудного кармана он извлёк бархатный свёрток, развернул его на краю раковины. Два глаза тускло блеснули в свете бра. Он смотрел на них без отвращения, без торжества. С профессиональным интересом коллекционера, оценивающего новый экспонат.   — Низкий сорт, — едва слышно прошептал он. — Алкоголь, нервы, злоба. Мутные. Но для коллекции сойдут. Как напоминание.   Он завернул их обратно и спрятал в маленький металлический кейс, который всегда лежал под раковиной, замаскированный под коробку с моющими средствами. Кейс щёлкнул, принимая ночную добычу.   Лесли выключил воду, тщательно вытер руки пушистым, белоснежным полотенцем и вышел из ванной. В гостиной, в своём кресле у окна, спала она. Мама.   Он замер на пороге, и выражение его лица изменилось. Холодная, отстранённая маска хирурга исчезла. Глаза, только что оценивавшие мёртвую плоть, наполнились такой бесконечной, щемящей нежностью, что если бы в комнате был посторонний наблюдатель, ему бы стало страшно от этого контраста.   Элеонора Стюарт спала беспокойно, её голова была чуть склонена набок, пальцы слабо сжимали край пледа. Лесли бесшумно подошёл, опустился перед креслом на корточки и замер, вслушиваясь в её дыхание. Ровное, чуть хрипловатое. Живое. Оно было единственным звуком во всей вселенной, который имел для него значение.   Он осторожно, касанием пера, поправил сползший плед, укутал её худые плечи. Пальцы на секунду задержались на её руке — тёплая, сухая кожа. Живое тепло.   — Всё хорошо, мама, — прошептал он так тихо, что слова растаяли в воздухе, не долетев даже до её уха. — Я здесь. У тебя всё будет. Всё самое лучшее.   Он смотрел на неё, и в голове у него не было ни цифр, ни планов, ни имён следующих жертв. Была только тишина и лавандовый свет ночника. Ради этого света он и выходил в ночь. Ради того, чтобы этот свет никогда не погас. Чтобы у неё были лучшие врачи, тёплый плед и эти духи, пахнущие Провансом.   Всё остальное было просто работой. Грязной, необходимой работой по исправлению мира, чтобы он стал достоин её дыхания.   Просидев так несколько минут, он осторожно поднялся, поцеловал воздух над её седой макушкой и на цыпочках вышел в свою комнату. Там, заперев дверь, он откроет тайник, достанет журнал и холодным, чётким почерком запишет итоги операции «№47». Но это будет потом. Сейчас он просто лёг на узкую кровать, глядя в потолок, и позволил себе редкую роскошь — улыбнуться. Мама спала. Ночь удалась. Завтра будет новый день и новая смена в «Калипсо». А сегодня — тишина.   За окном, далеко внизу, Сан-Лусар продолжал своё бессмысленное, шумное существование, но сюда, на шестой этаж дома на Эспланаде, не долетало ни звука. Только запах лаванды и ровное, спасительное дыхание женщины, которая даже не подозревала, какой ценой покупается её покой.