Корректор

Бар «Третий рейс» не имел вывески. Точнее, она была — ржавая, с облупившейся краской, на которой когда-то давно кто-то разобрал слово «REIS» — но никто на неё не смотрел. Сюда приходили не за вывеской, а когда больше некуда было идти.   Юкон ввалился через час после того, как уехал с места преступления. Дождь прекратился, но одежда промокла насквозь, и холод пробирал до костей или это был не холод, а то, что всегда приходило после очередного трупа, очередного приказа Брикнера, очередного доказательства того, что система работает как часы, а он в этих часах — всего лишь мелкая, никому не нужная шестерёнка.   Луис стоял за стойкой, протирая стаканы. Бар был пуст — время, когда приличные люди уже спят, а неприличные еще не проснулись. Луис посмотрел на Юкона, на его мокрый плащ, на серое лицо, и без слов достал бутылку дешёвого бренди. Налил на три пальца, подвинул через стойку.   — Ты похож на утопленника, Джонс.   Юкон взял стакан, выпил залпом, даже не поморщившись. Огонь прокатился по пищеводу, ударил в пустой желудок, разлился теплом. Ненадолго. На очень ненадолго.   — Двойной, — прохрипел он.   Луис налил ещё, но стакан не убрал. Стоял, опёршись о стойку, и смотрел на Юкона своими старыми, выцветшими глазами, которые видели столько же, сколько и юконовские, но научились ничего не чувствовать.   — Тот труп за «Калипсо», — сказал Луис не вопросом, а утверждением.   — Ага.   — Тони «Буратино». Вышибала. Гнилой был человек. Я слышал, у него глаз нет.   Юкон поднял на него глаза. В баре было темно, только тусклая лампа над стойкой освещала поцарапанное дерево, ряды бутылок и лицо Луиса — усталое, с вечной полуулыбкой человека, который все знает, но ничего не говорит.   — Откуда?   — Город маленький, Джонс. Трупы здесь разносятся быстрее, чем новости. — Луис налил себе виски — жест солидарности.    — Брикнер уже дал команду: списать на разборки. Никакого маньяка. Никакой паники.   — А глаза?   — Крысы. Птицы. Мало ли что бывает с трупом в переулке. -- Юкон усмехнулся. Усмешка вышла горькой, как полынь. —  Крысы у нас теперь с хирургическими навыками. Скальпелями орудуют. Аккуратно так, по науке.   Луис прищурился. Его рука, подносившая стакан ко рту, замерла на секунду.   — Ты думаешь, это кто-то... специально?   — Я не думаю, Луис. Я знаю. — Юкон достал пачку сигарет, закурил, выпустил дым в потолок. — Удар в основание черепа. Мгновенная потеря сознания. Потом — чистое извлечение. Никакой борьбы, никакой крови, никакой паники. Это не разборка. Это работа. Профессиональная.   — Профессиональный убийца? Зачем ему глаза?   — А хрен его знает. Может, коллекционирует. Может, ритуал. Может, просто псих, которому нравится смотреть, как система ссыт кипятком, когда не может объяснить простые вещи.   Юкон замолчал. Курил, глядя в одну точку. Луис не мешал. Он умел ждать.   — Брикнер велел закрыть дело, — сказал Юкон наконец. — Быстро и тихо. Чтобы к утру папка была в архиве.   — И что ты сделаешь?   — А что я могу сделать? — Юкон горько усмехнулся. — У меня нет жетона. Нет поддержки. Нет ничего, кроме старой фотографии и бутылки дешёвого пойла.   — Фотография все ещё с тобой?   Юкон промолчал. Но его рука невольно легла на внутренний карман пиджака, где всегда лежало смятое фото. «Группа «Солнышко», 25 человек. 14.06.1979».   Луис кивнул сам себе, будто получил подтверждение давней догадки.   — Ты никогда не отпустишь это, Джонс. Я знаю тебя двадцать лет. Ты таскаешь эту фотографию как крест. И пока ты ее таскаешь, ты будешь лезть туда, куда не просят.  Даже без надежды.   — И что ты предлагаешь? Выбросить?   — Я предлагаю понять одну простую вещь. — Луис наклонился через стойку, его голос стал тише, интимнее. — Тот, кто сделал это с Марчелло, — он не просто маньяк. Он послание. Кому-то. Может, Брикнеру. Может, «Калипсо». Может, всему городу. И если ты начнёшь копать, ты можешь наткнуться не просто на убийцу. Ты можешь наткнуться на правду. А правда, Джонс, иногда опаснее пули.   — Я уже натыкался на правду. Она убила двадцать пять детей.   Тишина повисла в баре, густая, как смола. Даже бутылки, кажется, перестали поблескивать.   Луис медленно выпрямился. Взял бутылку, долил в стакан Юкона, долил себе.   — За тех, кого уже не спасти, — сказал он, поднимая стакан.   — За тех, кого еще можно, — ответил Юкон. Они выпили молча. Горько. До дна.   Юкон достал смятую купюру, бросил на стойку. Луис даже не взглянул на деньги.   — Ты куда сейчас?   — Домой. Пытаться уснуть.   — А завтра?   Юкон остановился в дверях, не оборачиваясь. Свет с улицы падал на его сгорбленную фигуру, вырезая тёмный силуэт на фоне мокрого асфальта.   — Завтра пойду в «Калипсо». Посмотрю на это место своими глазами. Может, увижу что-то, что упустил.   — Тебя не пустят.   — Пустят. Я буду клиентом. — Юкон усмехнулся, не оборачиваясь. — У меня есть двадцать баксов на проигрыш. И целая жизнь, чтобы их спустить.   Дверь закрылась. Луис остался один. Он постоял, глядя на пустой дверной проем, потом убрал стаканы, протёр стойку и достал из-под прилавка потрепанную записную книжку.   В ней был один номер. Тот, который он обещал никогда не использовать. Тот, который дал ему знакомый из муниципалитета много лет назад, сказав: «Если узнаешь что-то по-настоящему страшное — позвони. Только один раз. И не спрашивай, кто ответит».   Луис посмотрел на телефон, потом на дверь, за которой скрылся Джонс.   — Береги себя, старый друг, — прошептал он в пустоту. — Похоже, ты наконец нашёл то, что искал. И это тебя убьёт.   Он убрал книжку обратно. Звонить не стал. Не сегодня.   На улице дождь начинался снова. Юкон сидел в машине, не заводя двигатель, и где-то за пеленой дождя угадывался эпицентр силы, что сломала ему жизнь — "Калипсо" дышало, даже не замечая, что раздавило очередного мотылька.. Где-то там, в этом море лжи и денег, ходил человек, который умел вырезать глаза с хирургической точностью. Который оставлял послания. Который, возможно, знал что-то, чего не знал никто.   «Завтра, — подумал Юкон. — Завтра я увижу тебя. И ты увидишь меня. И тогда начнётся игра».   Он наконец завёл двигатель и поехал в пустую квартиру, где его ждала только фотография детей и бутылка, которую он обещал себе не открывать сегодня.   Он открыл её через час. И пил, пока не кончилась темнота.