Корректор

Тишина в домике за городом была иного качества, чем в квартире на Эспланаде. Там она была тёплой, наполненной дыханием спящей матери и тиканьем старых часов. Здесь она была абсолютной, вакуумной, вымороженной. Звук падающей булавки отозвался бы здесь взрывом.   Он, закрыв окна, подошёл к большому дубовому столу, достал из кармана пальто небольшую склянку, в ней два карих, мутных глазных яблока Тони «Буратино» Марчелло, плавающие в стерильном физиологическом растворе. Он её, отвинтил крышку. Лёгкий запах формалина ударил в нос — знакомый, почти успокаивающий. Он пинцетом извлёк первое глазное яблоко, положил его на чёрную бархатную салфетку на столе.   Под светом ламп оно выглядело жалко. Белок с красными прожилками, роговица мутная, почти серая. Низкий сорт, — констатировал он мысленно. Субъект 47 вёл нездоровый образ жизни. Алкоголь, наркотики, стресс. Глаза — зеркало души, и душа Марчелло была помойкой.   Но это не имело значения. Ценность была не в качестве, а в принципе. В акте изъятия. В символической бухгалтерии.   Он взял скальпель №11. Лезвие блеснуло. Его рука не дрогнула. Он сделал точный, аккуратный круговой разрез позади глазного яблока, отделяя экстраовулярные мышцы. Пинцетом извлёк зрительный нерв — короткий, толстый, серый шнурок.   — Сорок седьмой, — тихо проговорил он, и его голос в мёртвой тишине гаража прозвучал как заклинание. — Твоё зрение было тусклым. Ты видел только силу, унижение и наживу. Теперь ты не увидишь ничего. Это будет справедливо.   Он положил препарированный глаз в небольшую стеклянную капсулу, заполненную консервирующим раствором. Закрутил герметичную крышку. На этикетке, выведенной каллиграфическим почерком, было указано: №47. Марчелло Т. (Буратино). 12/10/83. Причина: Осквернение Ангела.   Второй глаз занял ещё меньше времени.   Он поставил две новые капсулы на своё место. Ряд 10, позиции 5 и 6. Совершенная симметрия.     Работа была закончена. Он убрал инструменты, протёр их специальным раствором, уложил в кейс. Протёр стол хлоргексидином. Снял халат и перчатки, упаковал в герметичный пакет для последующего сжигания в промышленной печи на другом конце города.   Перед уходом он в последний раз окинул взглядом домик. Всё было безупречно. Ни пылинки, ни пятнышка, ни запаха. Только холод и тишина.   Он выключил лампы. В темноте капсулы на полке дубового стеллажа слабо проблёскивали, как глаза спящих сов. Он запер дверь на два замка, сел в неприметную машину, припаркованную далеко у дороги.   По дороге домой, пока в голове автоматически прокручивался маршрут, чтобы избежать камер, он думал о детективе. О том усталом, умном взгляде. О перчатке, которую он оставил. Это был не просчёт. Это был первый ход. Приглашение к игре. К диалогу.   И Лесли с почти научным любопытством ждал ответа. Будет ли детектив Джонс достаточно умён, чтобы увидеть разницу между бытовым убийством и его коррекцией? Достаточно ли он отчаян, чтобы пойти против системы, которую Лесли методично исправлял по частям?   В окне на Эспланаде горел свет. Мама ждала. Он должен был успеть вымыться, сменить одежду, стереть с себя даже память о запахе формалина, прежде чем войти в тот единственный мир, где он был не Корректором.   Он припарковался, глубоко вздохнул, и на его лице, как по волшебству, расцвела тёплая, мягкая улыбка — щит и крепость его второй жизни.   Но в глубине голубых глаз, там, куда не могла проникнуть даже материнская любовь, тикал холодный, безупречный механизм, уже высчитывающий параметры следующей погрешности. Следующей строки в бесконечном отчёте.