Малышка Бетти 3

Прошло четыре месяца. Четыре месяца с тех пор, как её мир рухнул окончательно. Бетти сидела на полу в гостиной своей пустой квартиры. Когда-то здесь пахло кофе и детским смехом, теперь — только дешёвым виски и пеплом. Шторы зашторены, свет не зажигался уже неделю, телефон разряжен и валяется где-то под диваном. Она перестала отвечать на звонки — Вероники, Элис, адвоката. Всех. Развод с Бретом прошёл тихо и быстро. Он не сопротивлялся — видимо, адвокаты посоветовали не усугублять. Судья, женщина с седыми волосами и жёстким взглядом, глядя на медицинские заключения, вынесла решение за десять минут. Брету запретили приближаться к ней ближе чем на сто метров. Дети остались с Бетти, но она сама приняла решение отправить Эдварда и Беллу в закрытую школу-пансион в Швейцарии. Там безопасно. Там они не будут видеть, как мать медленно убивает себя. Мира... Мира отказалась уезжать. Сказала, что поедет к отцу. К настоящему отцу. Бетти не стала спорить — у неё не было сил. Джагхед Джонс, вышедший досрочно за примерное поведение, жил в Ривердейле, в старом доме Форсайтов. Мира сама собрала вещи, сама купила билет на автобус. Когда она уходила, Бетти даже не встала с дивана. Только прошептала: — Прости меня, дочка. Мира остановилась в дверях, обернулась. В её глазах не было злости — только усталость. — Ты не виновата, мама. Он виноват. Но ты тоже выбираешь умирать. А я не хочу на это смотреть. Дверь закрылась. Бетти осталась одна.

***

Сегодня Брет звонил снова. С чужого номера. Она узнала голос сразу. — Бетти, умоляю, дай мне шанс объяснить. Это был последний раз, клянусь. Я пройду терапию, сделаю всё, что скажешь. Только вернись. Она слушала и смотрела на свои руки. Вены проступают синим. Худые, почти прозрачные пальцы. — Ты убил моего сына, — сказала она безжизненно. — Ты ногой убил нашего мальчика. — Я не хотел! — закричал он в трубку. — Я просто вышел из себя, ты меня спровоцировала! Она нажала «отбой» и выпила ещё. Виски обжёг горло, но внутри было пусто. Спровоцировала. Какое удобное слово.

***

В дверь постучали. Сначала тихо, потом настойчивее. Бетти замерла. Она никого не ждала. Может, соседи жалуются на запах? Или полиция? Или снова Брет припёрся нарушать запрет? — Бетти, открой. Это Глен. Глен. Она не видела его с того дня, как ушла в декрет. Вероника, наверное, попросила проведать. Или Элис. Бетти с трудом поднялась, пошатываясь, добрела до двери и открыла. На пороге стоял Глен — в тёмном пальто, с обеспокоенным лицом. В руках пакет с продуктами. — Господи, Бетти... — выдохнул он, оглядывая её: спутанные волосы, грязная футболка, пустая бутылка в руке. — Заходи, — махнула она и, не оборачиваясь, поплелась обратно на пол. Глен вошёл, закрыл дверь, поставил пакет на кухонный стол и прошёл в гостиную. Оглядел бардак, разбросанные вещи, гору немытой посуды. Медленно опустился на корточки рядом с ней. — Сколько ты уже пьёшь? — тихо спросил он. — Не считала, — Бетти сделала глоток прямо из горла. — Хочешь? Присоединяйся. Он мягко, но решительно забрал у неё бутылку. — Хватит. — Не командуй, — огрызнулась она, но слёзы уже подступали к глазам. — Ты не имеешь права. Ты никто. Просто бывший начальник. — Я тот, кто волнуется за тебя, — Глен присел рядом, прислонившись спиной к стене. — Вероника звонит каждый день. Элис места себе не находит. Мы все хотим помочь. — Помочь? — Бетти горько рассмеялась. — Чем тут поможешь? Моего сына уже не вернуть. Моя дочь уехала к настоящему отцу — знаешь, к тому, кого Брет называл моим любовником? Джагхед Джонс. Мира теперь живёт с ним. А две другие — за тысячи километров, чтобы не видеть, как их мать превращается в... в это. Она обвела руками себя. Глен молчал. Потом осторожно взял её ладонь в свои руки. — Ты не виновата. — Все так говорят, — выдохнула она. — Не виновата, не виновата... А кто виноват? Я сама выбрала его. Я родила ему троих детей. Я верила, что он изменится. Идиотка. Она замолчала. Тишина повисла тяжёлая, как мокрая ткань. Потом Бетти заговорила снова, но голос сорвался: — У него было личико, Глен. На УЗИ я видела его лицо. Маленький носик, губки... Мой сын. Он мог бы сейчас толкаться внутри меня. А его нет. Ничего нет. Слёзы хлынули градом. Она закрыла лицо руками, и плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Глен не выдержал — обнял её, прижал к себе, гладя по спине. — Тише, тише, милая... — шептал он, сам не замечая, как его голос дрожит. Бетти уткнулась лицом ему в грудь, вдыхая запах его одеколона — чистый, мужской, такой далёкий от запаха перегара и одиночества. Она чувствовала тепло его рук, слышала стук его сердца. И вдруг, сама не понимая, что делает, подняла голову и посмотрела ему в глаза. В них было столько боли за неё, столько нежности... И ещё что-то. То, что она видела всегда, но предпочитала не замечать. — Глен... — прошептала она. Он не ответил. Он просто поцеловал её. Сначала осторожно, будто спрашивая разрешения. Потом — когда она не отстранилась, а, наоборот, прильнула — жарче, отчаяннее. Бетти отвечала со всей болью, со всей пустотой, что скопилась внутри. Ей нужно было забыться. Нужно было почувствовать себя живой. Нужно было хоть на минуту перестать быть той Бетти, у которой убили сына. Глен подхватил её на руки и понёс в спальню. Они не говорили. Слова были лишними. Всё, что они делали, было продиктовано не страстью, а отчаянием. Глен касался её так бережно, будто она была стеклянной. Бетти плакала и смеялась одновременно, впиваясь ногтями в его спину. В какой-то момент, когда он замер над ней, глядя в глаза, она прошептала: — У меня должен был родиться сын. Ты знаешь? Мальчик. Наш с Бретом мальчик. — Я знаю, — ответил он хрипло. — Но ты здесь. Ты живая. И ты нужна своим детям. — А ты? — спросила она, глядя сквозь слёзы. — Я тебе нужна? Глен закрыл глаза и поцеловал её в лоб. — Больше, чем ты можешь представить.

***

Утро наступило слишком быстро. Бетти проснулась одна в постели. Простыни сбились, за окном серый свет. На тумбочке стояла чашка горячего кофе и тарелка с бутербродами. Записка: «Я поехал забрать твой телефон из ремонта и купить продукты. Отдыхай. Мы поговорим, когда вернусь. Г.» Бетти взяла кружку, обхватила ладонями тёплый фарфор и впервые за долгое время почувствовала что-то, кроме пустоты. Она не знала, правильно ли это. Не знала, будет ли ей стыдно потом. Но сейчас, в эту минуту, ей было чуть-чуть легче.