Двойной тариф

Чёрный Мерседес с тонированными стёклами медленно подкатил к каменным воротам загородного особняка. Водитель, коренастый мужчина в кожаном пальто, коротко переговорил с охраной: те кивнули, и массивные створки со скрипом распахнулись. Глеб с некоторой тревогой взглянул на Вадима, и тот, желая успокоить, погладил его по плечу, тихо шепча: «Все хорошо будет». Все действительно было хорошо: такие деньги за выступление на частном мероприятии им предложили впервые в жизни. Сначала они даже не поверили ушам: «Скооооолько?! — присвистнул Вадим. — Охереть!» Дальнейшее уже не имело значения. Внезапно обрушившаяся небывалая популярность наконец-то начала приносить материальные плоды. Да еще какие! В глазах тут же замаячили значки долларов и решено было единогласно: хоть на край света! После обеда за группой заехала машина, и теперь вся команда была почти на месте. Требования заказчиком были озвучены вменяемые, и ничто не предвещало беды: «Петь, играть, общаться с гостями, если те пожелают, нос, куда не просят, не совать». Машина проехала по аллее, освещённой фонарями с золотистыми плафонами, мимо фонтана, где мраморные львы плевались струями воды. Было бы логично, если бы водой плевались, например, дельфины, но львы, так львы: хозяину виднее. У парадного входа толпились несколько человек — мужчины в дорогих костюмах с массивными золотыми перстнями, все как один бритые, с грубыми чертами лица, они курили, периодически сплевывая под ноги. Музыканты вышли из машины: в чёрных рубашках, таких же черных брюках — таково было пожелание заказчика. Музыкальные инструменты и аппаратуру привезли заранее. Встретил гостей высокий, широкоплечий мужчина с тяжелым взглядом из-под нависших бровей, в шелковой рубашке, расстёгнутой до середины груди. Глеб украдкой разглядывал его толстенную цепь, грубые пальцы, которыми он ее коснулся, наглаженные брюки и туфли из крокодиловой кожи. — Ну что, артисты, — ухмыльнулся он, поправляя цепь, — готовы порадовать народ? Здесь серьезное мероприятие, для самых близких. Вся братва собралась. Вадим что-то ответил, даже задвинул какую-то шутку, и их проводили в дом, предварительно тщательно обыскав. Внутри гремела музыка, смешиваясь с гулом голосов и звоном бокалов. Один из охранников принёс музыкантам по стопке «для разгона». Пока Вадим разбирался с техническими нюансами, Глеб решил осмотреться: в подобном месте он оказался впервые, но страх быстро сменился любопытством к этому новому, совершенно неведомому ранее миру. Он немного отошел, пользуясь моментом, хотя и чувствовал, что за ним непрерывно наблюдают. Всюду царила атмосфера нескрываемого богатства, того самого, что добыто не потом, а риском. Просторная гостиная с высокими потолками, украшенными золотистыми лепными розетками, казалась огромной. На стенах — дорогие обои с вензелями, между ними — зеркала в массивных рамах, отражающих мерцание хрустальных люстр. Под ногами — персидский ковёр, на котором по углам стояли антикварные вазы; одна уже была разбита, видимо, кто-то из гостей не рассчитал дозу, но на такие мелочи внимания никто не обращал. По периметру красовались кожаные диваны, черные, как смоль, с подушками из змеиной кожи. На низких столиках — бутылки «Хеннесси», «Абсолюта» и «Кристалла», всюду — белые дорожки, аккуратно выложенные визиткой. Это выглядело ужасающе вычурно и пошло, но Глеб не мог отвести взгляда. Вдоль одной из стен простиралась барная стойка: полированный мрамор, полки с коллекционным алкоголем: французские коньяки, шотландские виски, черт знает что еще. На одной из стен висело чучело медведя с оскаленной пастью, подарок от «друзей» с Урала, рядом — дорогие копии картин. На каминной полке — пара дуэльных пистолетов девятнадцатого века и фотография хозяина с «очень важными людьми» в неформальной обстановке. Повсюду витал запах денег, дорогого табака и чего-то запретного. Было ясно с первого взгляда: это не просто дом — это манифест: «Я взял от жизни всё». И пусть завтра может быть конец света — сегодня здесь гуляют, как последние короли преступного мира. По углам толпились люди, обсуждая последние разборки, кто-то мерялся золотыми крестами на груди, кто-то уже напился до хрипоты и тыкал пальцем в соседа, вспоминая старые дела. Время от времени они выходили в соседнюю комнату или на улицу — «решать вопросы» или нюхать дорогую пыль с зеркала. Почти у каждого на поясе висел ТТ или ПМ, словно гости были готовы в любой момент решить любую проблему. Впрочем, возможно, для них это был обычный аксессуар, как брючный ремень или та же цепь из драгметалла. Две девушки в блестящих вечерних платьях курили, явно сплетничая о клиентах. Одна из них, с ярко-рыжими волосами, лениво поправляла чулок, поглядывая на охранника с автоматом у выхода. Он отвечал ей тем же, но оба знали: здесь ничего не происходит просто так. Где-то за стеной разбилась бутылка, кто-то затянул песню, кто-то сдавленно засмеялся. Ночь только начиналась. Глеб поспешил вернуться поближе к брату, не решившись больше никуда соваться. Весь этот особняк пах дорого и тяжело: смесь парфюма, сигарного дыма, коньячного «Наполеона». Воздух был густым, как сироп, и казалось, его можно резать ножом. В носу у Глеба зачесалось, он едва не чихнул, но быстро потер переносицу и постарался принять сосредоточенный вид. На сцене, больше похожей на помост для демонстрации трофеев, уже поставили необходимое оборудование. Парень Лёха, коротого им определили в помощники, имел лицо, на котором прыщи юности еще не сдались в борьбе со следами будущего алкоголизма, однако с техникой он управлялся весьма профессионально, и хотя Вадим сказал, что справится сам, Лёха только махнул рукой и добродушно, но твердо заявил: «Я помогу!» — Глеб, ну ты чего? — Вадим увидел, что брат чувствует себя не в своей тарелке, подошел и легонько его приобнял. Сам Вадим тоже испытывал некоторую нервозность, но старался не подавать вида. — Раз он позвал нас, значит, мы ему нравимся. Именно мы и именно наша музыка. Иначе ноги нашей здесь бы не было. Соберись! Как будто обычный концерт. Все как всегда! — заодно с Глебом убеждал и себя Вадим. Но обычным этот концерт не был: сегодня они играли для него — того, кто сидел за столом в центре зала, отгороженный невидимым, но абсолютным барьером уважения и страха. Все называли его Сфинкс, и о нем ходили самые разные слухи: один невероятнее другого. Сфинкса не видели в кричащих малиновых пиджаках новорусской волны. Его сила была в тишине. Костюм — итальянский, цвета мокрого асфальта, сидел безупречно, скрывая монолитную фигуру, отточенную не в спортзале, а в дворовых разборках конца восьмидесятых. Лицо — не лицо, а ландшафт: скулы, будто высеченные из гранита, шрам, тонкой нитью пересекающий левую бровь (подарок от финки «братка» с Лиговки), и глаза. Холодные, серые, как небо над промзоной в ноябре. В них не читалось ни злобы, ни алчности — только спокойная, усталая уверенность в том, что весь этот мир — просто шахматная доска. И он знает, как поставить мат в три хода. На мизинце левой руки было единственное украшение — тяжелая печатка с темно-красным камнем. Не для красоты. Ею когда-то подписывали «договора», ставя оттиск на воске. На столе перед ним рядом с «Мальборо» и телефоном-«кирпичом», лежала увесистая пачка купюр, перетянутая банковской резинкой — предполагаемый гонорар. Рядом стоял его «крестник», молодой человек в идеально сидящем спортивном костюме, чей взгляд, ледяной и всевидящий, был прикован к музыкантам. В правой руке Сфинкс держал патерностер — четки из черного нефрита. Он перебирал их неспешно, не глядя на них, тихий щелчок камешка о камешек отсчитывал ритм его империи: охрана, недвижимость, кричащая роскошь, чистейший кокс, фуры с товаром, идущие по ночным трассам. Он говорил мало и тихо, но каждое слово имело вес золотого слитка. Смеялся редко, уголки полных губ вздрагивали лишь при особенно тонкой шутке или особенно глупом поступке подчиненного. От него веяло нарочитой дорогой роскошью, почти мистической основательностью: французский парфюм с нотками кожи и дыма, швейцарские часы, отсчитывающие время, которое он купил и приручил. Он был архитектором теней, банкиром полуночных сделок, судьей в спорах, куда не ступала нога закона. И в клубах сигарного дыма он был не королем — он был сфинксом. Молчаливым, загадочным, и знавшим ответы на все вопросы, цена которых измерялась не в рублях и не в долларах, а в жизнях. А сегодня он праздновал День рождения. И хотел, чтобы гостей развлекала популярная известная группа. Почему именно они, Глеб понятия не имел. «Наверное, у него хороший вкус», — подумал он и снова попытался собраться и сосредоточиться. Концерт был не музыкой, а ритуалом выживания. И музыканты выкладывались так, будто от каждого пауэр-аккорда зависела их жизнь. Глеб вжал голову в плечи, стараясь не встречаться глазами с залом, где сидели люди с каменными лицами и дорогими часами на волосатых запястьях. Ударник бил в тарелки с неестественным остервенением, заглушая собственный страх. Репертуар подобрали соответствующий — только хиты. То, что звучало из любого радиоприемника и любого утюга. Каждая нота, каждый звук в микрофоне отдавались эхом в практически полной тишине. Аплодисментов не было. Было внимание — тяжелое, оценивающее, как взвешивание товара. В середине программы в зал вошли две девушки в блестящих коротких платьях и на высоких каблуках. Они сели к Сфинксу, и он, не глядя, положил руку одной на колено. Глеб на сцене запнулся, сбился с ритма. На долю секунды воцарилась тишина, наполненная только шипением усилителей. Крестник у стола медленно поднял бровь. И группа заиграла с утроенной силой, с паническим напором, заглушая свою оплошность. Это был звук адреналина, выжимаемый через струны и динамики. Они не покоряли зал — они отбивались от него музыкой, как отбиваются ножом в темном переулке. Когда последний аккорд растворился в дыму, наступила тишина. Сфинкс медленно хлопнул три раза в ладоши, хлопки были тяжелыми, как удары молота. За ним, как по команде, зал разразился единодушными громкими аплодисментами. Крестник кивнул охране у сцены. К группе подошел человек в клетчатом пиджаке, сунул Вадиму в потную ладонь ту самую пачку. «Хозяину понравилось. Молодцы, пацаны. Проходите на фуршет. Только не буяньте». Вадим кивнул, облегченно выдохнув. — Вадик, может, домой? — несмотря на то, что все прошло нормально, Глеб по-прежнему чувствовал себя неуютно. Вадим ответить не успел, открыл рот, но тут же изменился в лице. К ним приближался виновник торжества. — Молодцы, — голос Сфинкса был, на удивление, бархатным, глубоким, и совсем не вязался с его внешностью. — Песни, конечно, странные местами, но мне такое по душе, — и он положил Глебу руку на плечо, отчего тот инстинктивно сжался. Сфинкс был выше его на целую голову и, несмотря на похвалу, выглядел грозно. — Надеюсь, вы не откажете составить мне компанию, — он не спрашивал, не предлагал, — утверждал. — Приглашаю за свой стол. Передохнете, потом еще что-нибудь споете. — С удовольствием, — быстро нашелся Вадим и красноречиво посмотрел на брата. — Будем очень рады! — Тогда за мной, — хозяин развернулся и последовал к столу. — Чувство, как будто мы не концерт сыграли, а прошли по карнизу над пропастью, — прошептал на ухо Вадиму Глеб. — Пошли давай, — спешно отозвался Вадим и потащил Глеба за собой. — Нормально всё. — Угощайтесь, сегодня вы мои гости, — Сфинкс рассматривал братьев пытливым, чуть с прищуром, взглядом. — У меня есть несколько вопросов. Но это потом. Отказываться никто не стал: ужасно хотелось есть, да и выпивка могла помочь снять напряжение — это всегда действовало безотказно. Хозяин неспешно расспрашивал их о музыке, творчестве, концертах. Официант услужливо наполнял тарелки и стаканы. Напряжение отступало. С каждой новой стопкой Глеб понимал, что Сфинкс не такой уж страшный, интересуется искусством и вообще отличный мужик. Даже стоящие за спинами люди с оружием, контролирующие все происходящее, напрягать перестали. — Нам показалось, что вам не очень понравилось, — осмелел Глеб, вспоминая, с каким лицом смотрел хозяин торжества на их выступление. — Я скуп на эмоции. Если бы мне не понравилось, вас бы здесь уже не было, — просто отозвался Сфинкс и едва заметно усмехнулся. — Я люблю музыку, хоть это и может показаться странным. А в вас есть какой-то запал, дух авантюризма, что-то новое. Я вспоминал себя, когда был в вашем возрасте. Во мне тогда тоже было много авантюризма, правда, реализовывал я его в другой сфере, — речь Сфинкса была плавной и даже интеллигентной, он не использовал жаргонные слова или мат, и Глеб то и дело удивлялся. Не отказались братья и от предложенной «дороги», после чего разговор стал еще непринужденнее и живее. О желании поскорее убраться отсюда, Глеб позабыл. Алкоголь лился рекой. Несколько уважаемых гостей подошли к ним выразить одобрение. Вадим уже обнимался с каким-то суровым мужиком, рассказывая ему свои байки, и тот добродушно хохотал. — Рад, что вам весело, — хозяин встал. — Хочу вас кое с кем познакомить. Это мои лучшие девочки. Умные, послушные и не раз доказавшие свою преданность. Вадим и Глеб подняли глаза на неизвестно откуда взявшихся девушек, которых сопровождала охрана хозяина. Сфинкс кивнул, и охранники отошли. — Они составят вам компанию и развлекут. Я хочу, чтобы все мои гости были максимально довольны. Анжелика, Виктория, — он сделал приглашающий жест, и обе девушки присели за стол. — Они в вашем распоряжении, — хитро прищурился Сфинкс. — Все за счет заведения. Вы порадовали меня, а я щедр к тем, кто меня радует. Предлагаю не торопиться уезжать, в этом доме шестнадцать спален, да и веселье в самом разгаре. Я ненадолго покину вас. Глеб с интересом рассматривал девушек, коротко поздоровавшись. Они были совершенно не похожими на тех проституток, которых он видел раньше: выглядели дамы как модели, сошедшие с обложки журнала. Никакой химической завивки, массивных пластиковых украшений, торчащих из-под юбки резинок чулок. На Анжелике была светлая меховая накидка, явно не для тепла, — для статуса. Волосы, длинные и блестящие, аккуратно заправленные за уши и заколотые небольшой серебристой заколкой. В ушах блестели маленькие бриллиантовые гвоздики. Ногти, покрытые бесцветным лаком, естественный легкий макияж, темное платье ниже колен без вульгарного декольте, идеально гладкая кожа, легкий терпкий аромат духов, прямая осанка и невероятное достоинство. Виктория выглядела примерно так же, различались девушки лишь цветом платьев и волос. У них не было того узнаваемого взгляда: сфокусированного, сканирующего, что скользит по мужским фигурам, мгновенно оценивая стоимость часов, пиджака, уверенность походки. В том взгляде жила профессиональная ясность, за которой иногда, как сквозь трещину в лаковом покрытии, проглядывала девичья растерянность или напротив — жесткая, стальная решимость. Эти же были совершенно иными. Сам факт того, что они находятся здесь, уже означал, что они — профессионалки высшей лиги и находятся на вершине карьерной лестницы. Им не было необходимости высматривать и сканировать, беспокоиться об оплате и недобросовестности клиента. Кричаще короткие, из блестящего латекса или стрейча платья, часто купленные на вещевом рынке у расторопных «челноков». Туфли на неправдоподобно высоких, тонких шпильках — оружие и орудие пытки одновременно. Ярко-алые или фиолетовые помады, синие тени, наложенные тяжелой рукой, и облако стойкого лакового запаха от дешевого, но цепкого аэрозоля для волос — «Прелесть» или «Антураж». Именно так в представлении Глеба выглядела нормальная проститутка. Такие стояли у гостиниц «Интурист» или «Шератон», где останавливались иностранцы с вожделенной валютой. Тусовались в фойе только что открывшихся казино под треск рулетки и мерцание хрустальных люстр, где пахло деньгами и опасностью. Их «офисами» были подъезды элитных новостроек, темные скверы у фонтанов и поджидающие у тротуара иномарки с тонированными стеклами — мерседесы, бэхи, реже — угловатые джипы. В них была жуткая смесь наивности и цинизма. В сумочке рядом с презервативами и пачкой «Кэмел» мог лежать потрепанный блокнотик с детскими стишками или фотография сына, оставленного у бабушки в деревне. Они мечтали не о карьере или образовании, а о «нормальном мужике», который увезет их отсюда, или о собственной палатке на рынке, чтобы «выйти из дела». Некоторые выходили. Другие растворялись в этом лихом, жестоком калейдоскопе, оставив после себя лишь след от помады на сигаретном фильтре, да воспоминание о короткой юбке. Новые знакомые музыкантов настолько разительно отличались от всех стереотипных представлений, что Глеб не удержался, наклонился к брату: — А они точно проститутки? — шепнул Вадику совсем захмелевший Глеб. — Сильно красивые. — Это очень дорогие проститутки, Глеб, — хмыкнул Вадим. — Какую хочешь: темненькую или светленькую? — Да пофиг! Девушки легко влились в беседу. Вадим, тем временем, казалось, перезнакомился со всеми гостями, жестикулировал, громко ржал, обмениваясь шутками с новыми знакомыми. Виктория, сидевшая рядом с ним, легко встраивалась в этот ритм: негромко смеялась его шуткам, клала руку ему на грудь, шептала на ухо что-то, от чего его взгляд становится мутным и заинтересованным. Затем, игриво выдернув из его пальцев сигарету и затушив ее, провернула его вокруг себя, как в медленном танце, и, смеясь, повела за собой. Анжелика встала, не говоря ни слова, взяла бокал Глеба из руки и поставила на стол. Затем прихватила его за локоть — нежно, но с твердостью знающего свое дело профессионала. Она не тянула, а вела. И Глеб, кивая, покорно последовал за ней в сторону лестницы, ведущей в верхние апартаменты. В спальне, куда завела его Анжелика, была идеальная чистота. Она вошла первой, повернулась к Глебу и начала свой танец без музыки: артистично сняла туфли на высоком каблуке, затем пальцы — длинные, без колец — нашли пряжку тонкого ремешка на платье. Ремешок упал к ее обнаженным ступням на мягкий ковер. Она провела ладонью по своему плечу, медленно, с бесконечной нежностью к самой себе, прикоснулась рукой к шее, к ключице, задержалась там, где бьется пульс, затем нащупала молнию на спине. Она не смотрела на него прямо. Она позволяла ему наблюдать. Затем она встретила его взгляд. Глеб стоял, не шелохнувшись. Платье упало к ногам, и она осталась в одном кружевном черном белье. — Хочешь еще выпить? — она подошла к мини-бару, движением, в котором была плавность пантеры, налила два бокала коньяка. Поднесла ему. Их пальцы встретились на хрустале, и она лукаво улыбнулась. — Мне нравится эта тишина здесь, внизу так шумно… — произнесла она, делая глоток. Капля задержалась на ее нижней губе, и она не стала ее стирать. Это была не небрежность. Это была приманка. И Глеб зачарованно пялился на нее. Потом она подошла к кровати, огромной и белоснежной, но не легла. Лишь присела на край, откинув голову назад, обнажив длинную линию шеи — уязвимую и бесконечно соблазнительную. Глеб продолжал тупить, но Анжелика только посмотрела на него манящим взглядом: — Здесь можно быть кем угодно. На один вечер. Можно сбросить кожу, как платье. Она откинулась на подушках, устроившись полулежа, слегка согнув одну ногу, поза была одновременно невинной и развратной, открытой и недоступной. «Подойди», — сказала она наконец. И Глеб будто очнулся. Просить дважды ей не пришлось. Все, что он употребил за вечер, уносило сознание куда-то вдаль, но он успел подумать, что было бы неплохо сейчас посмотреть, чем занят Вадик.