Пожизненная боль

      В какой-то момент Егор начал задумываться, кем надо быть, чтобы получать настолько много травм. Это же просто не мыслимо! Если в детстве это были разбитые колени и обычные для детей синяки от падений во время прогулки, то по мере взросления всё становилось только хуже. Не сказать, что Егор был самым внимательным и аккуратным человеком: то задумается и грохнется где-то, то просто влетит плечом в косяк, пока забегает домой.       Но это вообще не шло ни в какое сравнение с тем, как, например, однажды он проснулся утром и, крехтя от затяжной боли во всем теле, еле-еле поднялся с кровати только для того, чтобы, стоя напротив зеркала в ванной комнате, обнаружить расплывающиеся по всему телу темные фиолетовые и желтоватые синяки и почувствовать странную ноющую боль в плече. Это попахивало, как минимум, очень сильным ушибом, как максимум, переломом... Это было слишком много травм для одного человека.       Мама часто в детстве рассказывала ему истории о родственных душах. Родственную душу можно встретить, а можно всю жизнь прожить, так и не узнав, кто она. Но она обязательно где-то есть. Может быть, и не твоего возраста, может быть, она даже не говорит на твоем языке. Но она обязательно где-то живет. Это очень близкий человек, который понимает и знает тебя лучше, чем кто-либо другой. И несмотря на всё родственная душа будет тебя всегда любить, если вы встретитесь. Но это были просто детские сказочки, как сказки о прекрасных принцессах, рыцарях и драконах. На деле же родственные души были связаны самым отвратительным и болезненным образом. Травмами. Если человек получал травму, то его родственная душа обязательно чувствовала эту же боль и получала такую же травму в том же месте, но, кажется, в разы меньше. И ни один учёный пока что не может найти первопричину происходящих вещей и объяснить, каким образом это происходит. Ответ, кажется, есть, как всегда, только у верующих, которые считают, что это послание свыше. А наказание ли это или благословение — одному Богу известно.       Егор довольно рано понял, что его родственная душа — не очень аккуратный человек. Потому что получать столько различных травм на постоянной основе еще надо умудриться постараться. Егор иногда, обрабатывая очередной порез, невольно задумывался о том, что это за девушка такая. Как можно так часто влипать в неприятности? Может, ее бьют родители или муж? Может, у нее проблемы? Потому что другого ответа у Егора не находилось, когда в зеркале он рассматривал смачный фингал под глазом. Глаз заплыл и практически ничего не видел, так что парню только оставалось смиренно вздохнуть, понять и забыть. Ну и в процессе постараться простить. Эти травмы стали настолько рутинными, что даже окружение парня уже совсем перестало реагировать на его очередное появление с царапиной на скуле или со сбитыми костяшками пальцев. Ах, если бы только можно было найти быстрый способ найти и встретиться с родственной душой, чтобы узнать у нее, в порядке ли она и в безопасности ли она. У Карпенко складывалось мнение, что абсолютно нет. Не в безопасности и не в порядке.       Позже Егор встретил Марину... Они не были родственными душами. Вообще ни разу. Они в целом, как люди, друг другу не очень подходили. Да, они хорошо общались. Но между ними всегда была некая напряженность... Честно говоря, потому что чего-то большего кроме как дружеских чувств парень к ней не испытывал. Есть вещи, в которых он сам себе признаться не мог, так как ничего правильного в них нет. Например, ничего святого не было в том, с каким вожделением он украдкой засматривался на красивых парней, пока те работали в поте лица. Он всегда это скрывал и пытался игнорировать. В итоге Егор сделал Марине предложение, решив, что это поможет встать на верный путь, что он сможет полюбить Марину как женщину. В это же время он перестал задумываться о своей родственной душе так часто, как делал это раньше. Теперь у него жена. Да и в последнее время всё стало, кажется, спокойнее. Вот уже как месяц он просыпался без единого намека на синяк, происхождение которого он бы не смог объяснить. Это была лишь небольшая передышка, которая позволила на время забыть о том, какого это ходить и ощущать напряжение в каждой мышце тела.

***

      Егор резко проснулся от дикой режущей боли в боку, заставившей его в мгновение проснуться и согнуться по полам, шипя сквозь стиснутые зубы тихие проклятия. Слёзы как-то сами собой начали капать на одеяло, а во рту почувствовался отвратный металлический вкус, от которого начинало тошнить. Парень, еле держась на ногах, смог доползти до ванной, при этом даже не разбудив крепко спящую Марину. Он аккуратно захлопнул дверь на ключ и включил свет, ослепивший его на добрые полминуты, что сделало его состояние еще хуже, чем оно было до этого. Проморгавшись, Егор наконец опустил взгляд на левый бок. Медленно убрав ладонь, он тут же обомлел от страху. На боку простиралась не глубокая, но довольно длинная кровоточащая воспаленная царапина, вокруг которой расцвело множество синяков. Несмертельно, но больно.       И в этот момент в душе что-то похолодело. Если у него такая рана, то у его родственной души в несколько раз хуже. Да что может быть вообще хуже?! Это ж, получается, смертельное ранение. Мысли, и так часто донимавшие его всякими идиотскими идеями и теориями заговора, уже строили картину, как бедная молодая девушка идет ночью по тёмному переулку домой после работы, внезапно сзади к ней подбегает неизвестный мужчина, подходит слишком близко, впритык, резко вонзает в нее острый нож и уходит, оставляя девушку погибать в одиночестве.       Егор схватил первое попавшееся полотенце и смочил его водой, прежде чем прижать к боку, промывая рану. Холодная вода давала лишь секундное успокоение. Но мысли, переживания угомониться так просто не могли. И парень сделал то, на что раньше никогда не решался: он взял с полки лезвие для бритья и медленно поднес к руке, тихо вздыхая, чтобы настроиться. Он должен был связаться с родственной душой, убедиться, что она в порядке, что она может попасть в больницу и получить медицинскую помощь, может, даже узнать, где она, приехать помочь. Егор еще раз вздохнул, только уже резко и рвано, и начал аккуратно вести лезвием по руке, выписывая буквы. Он прижимал лезвие достаточно сильно, чтобы на руке появились покраснения в виде букв. В некоторых местах он нажимал слишком сильно, и вокруг лезвия скапливались маленькие точечки крови. Кожу неприятно щипало, бок болел, но еще сильнее казались его тревожные мысли. Парень смог написать лишь «ты в порядке?», прежде чем положить лезвие на край раковины и заняться своей раной. Ему тоже не помешает разобраться с этой раной в боку, чтобы не получить заражение. К счастью, аптечка хранилась именно в ванной комнате после долгой жизни с такой неаккуратной родственной душой. Бинты, пластыри, всё было тут, так что Егор погрузился полностью в этот процесс. Он не ожидал, что ему ответят. Потому что он уже заранее почему-то считал, что его родственная душа или уже погибла, или скоро погибнет. Даже когда он расправился со своей раной, он сидел на краю ванной и не знал, чего ожидает. Он просто упал в свои мысли. Ему завтра на работу, а он думал о том, что он так и не встретил родственную душу. И уже никогда не встретит. В этот момент кожу на руке засаднило и Егор тут же развернул к себе руку. Ответ. Это был ответ. В этот момент с души не то что камень, а скорее булыжник грохнулся. Ведь, кто знает, что может случиться с человеком, если родственная душа погибнет? Считается, что они умирают в один день. Кривыми печатными буквами выцарапано короткое «да». Егор тут же схватил лезвие снова. Теперь он не остановится, он должен был убедиться, что его родственная душа может получить медицинскую помощь.

***

      Когда-нибудь Вадим поверит в слова своих коллег о том, что с таким болтливым матершинным языком он не очень долго будет жить. Когда-нибудь, может быть, он научится держать свой язык за зубами, свое прекрасное мнение при себе, а кулаки в карманах. Может быть, это случится после того, как Сунгурова окончательно убьют, потому что предыдущие стычки не особо были убедительными. Но что он может поделать, когда у него работа такая: останавливать ублюдков, которые хотят или уже нарушили закон. Методы Вадима были мягко говоря грубыми и немного незаконными, потому что бить каждого, кто пытается возразить — не лучший метод решения конфликта. В целом нож, воткнутый в бок, и пара ударов ботинком по роже вполне доходчиво ему объяснили, что бывает, если лезть, куда не надо. Он всего лишь решил разнять пьяную драку и слишком поздно среагировал на замах. Кто ж знал, что у одного из этих алкашей будет хороший наточенный нож в кармане.       Как добрался до квартиры он не шибко помнил: сознание плыло конкретно, намекая на то, что он может и не проснуться. Да и процессию по самостоятельному зашиванию раны он тоже не запомнил. Казалось, будто он так и собирался откинуться на кровати с запыленной квартире, чтобы через месяц другой труп начал разлагаться и очень сильно вонять, пока его не найдут соседи. В процессе зашивания его пару раз на несколько секунд вырубало и он не помнил, как сделал третий шов. Будто даже тело Вадима намекало на то, что он идиот, который должен был отправиться в больницу, а не решать свою проблему самостоятельно. Он просто очень не хотел отправляться на больничный. А так хер кто узнает, что он ранен. До того момента, пока ему в бок в очередной раз кто-нибудь не вмажет за то, что много болтает. Спустя час... Или может два... А может и все три он смог разобраться со своей дыркой в боку и лежал теперь на кровати, бездумно глядя в потолок. Казалось, если он уснет, то уже не проснется, на подкорке сознания где-то был страх засыпать сейчас. Так что он просто курил.       До этого момента он категорически отрицал теорию родственных душ. Хотя это и не было теорией. Но Вадим считал, что все совпадения у других людей — это лишь попытка увидеть то, что они хотят, выдать ложь за правду. Сам Вадим даже не замечал каких-то других синяков или ран. По большей части потому что он и свои-то не слишком внимательно и часто разглядывал. Так что для него все родственные души были равны рассказам про магию, эльфов и драконов. Видимо, судьба сегодня решила показать, что он ошибался не только в своем бессмертии, но и во взглядах на жизнь.       Парень почувствовал странное жжение в руке и лениво поднял ее, стараясь сфокусировать взгляд. И в этот же момент по комнате раздалось протяжное, полное разочарования «блять, сука», с которым он хлопнул себя по лицу ладонью. Он еще раз ее поднял, чтобы увидеть надпись «ты в порядке?». Да не может этого быть. Вадим настолько резко перешел в сидячее положение, что ему еще минуту пришлось сидеть скрюченным от боли и мысленно материть самого себя за эту глупость. Это невозможно. Видимо, он ударился головой в драке, раз ему что-то видится, видятся буквы на запястье. Но сколько бы ни вглядывался он в надпись, сколько бы ни пытался прийти в себя, сколько бы ни тер и без того покрасневшую кожу, фраза не пропадала. Этого не может быть. Не может быть у него никакой так называемой родственной души. Не нужна ему эта религиозная лабуда из сказок. Или же это всё-таки правда? Может быть он спит? Не спит. Так какого черта? Если это правда, то вероятно этому человеку, с которым он связан, сейчас очень больно.       Вадим медленно взял ножницы, которыми до этого отрезал бинты, и провел на руке кривое косое «да». Он даже не чувствовал, что кожу начало пощипывать. После он снова откинулся на подушку и закрыл глаза. Не может быть этого. Видимо, он действительно умер. У него не может быть родственной души, потому что их не существует. Все просто выдумывают это. Он лежал минут пять, прежде чем поднять руку, на которой теперь было нацарапано «ты же в больнице, да? Рана выглядит серьезно». Вадим раздражённо вздохнул. Это просто какой-то бред. Тем не менее он нацарапал еще одно «да», надеясь, что эта неизвестная личность будет удовлетворена ответом и перестанет терроризировать его тело. Ему просто хотелось спать. Сейчас он наконец-то почувствовал, что точно не помрет до завтра. А завтра будет работат. Как всегда. Но что-то его держало от сна. Может быть, разрушившееся мировоззрение. Или капля любопытства, что за родственная душа решила, что таким методом поболтать будет идеально. Зачем вообще вмешиваться? Они же абсолютно незнакомые люди. Какая разница кому-то до совершенно незнакомого человека?       Ответ оказался хуже всех наивозможных. Следующая фраза убила. Красными полосками на руке нацарапано «Береги себя. Я Егор кстати». Вадим швырнул ножницы ровно в зеркало напротив кровати от резкой вспышки раздражения. Они с шумом ударились и упали на пол. Да не может быть блять. Вот не может быть, чтобы у него была какая-то там родственная душа. А так же не может быть, чтоб эта родственная душа была мужиком. Это просто полный бред. Вадим чувствовал, что точно сходит с ума и уже точно был уверен в том, что он мертв, а это всё лишь предсмертный бред. Ему просто надо об этом забыть. Он не думал об этом всю жизнь. Почему именно сейчас это его должно волновать? Он не собирался отвечать на попытку познакомиться. Вадим достал еще одну сигарету и закурил, устало лежа на кровати. «Иди ты нахер, Егор»

***

      Наступила война. И уже некогда было думать о каких-то родственных душах. Только если о безопасности семьи, людей, команды. Самому бы выжить и с голоду не помереть. Они теряли много людей. Для связанных с родственными душами это был сущий кошмар, но отправляли в госпиталь лишь только самые тяжелые случае. Если раны были минимальны, то разбирались прямо на месте. Некоторые действительно погибли вместе со своей родственной душой, потому что та получила слишком большие ранения, слишком много боли, так что это было не совместимо с жизнью. Егор наивно полагал, что его это обойдёт стороной. Ведь первый год всё прошло без проблем. Его родственная душа даже перестала получать так часто множественные синяки. Они были, правда, но в меньших количествах, чем раньше. Больше они ни разу не связывались. Да и попыток не было. Так что он как-то и забыл об этом всем.       Егор действительно наивно полагал, что его это обойдет стороной. Пока во время одного из вечеров за ужином его внезапно не поразила ужасная боль по всему телу, парализовавшая его тело, заставив просто упасть. Такое ощущение, будто он горел заживо. Он даже не слышал, как кричал от боли, потому что уши заложило. В глазах стремительно темнело, всё смазалось от слез. Перед глазами лишь мелькали ботинки подбегавшим к нему офицеров, которые пытались его растрясти и понять, что случилось. В горле было что-то раздражающее, обжигающее, заставляющее его сдавленно кашлять, из-за чего даже крик его просто потерялся. Будто он дышал дымом, а не воздухом. Может так и ощущается смерть? Боль. Сжигающая до тла боль. И после этого провал в темноту. Тишина. И больше ничего. Никакого света в конце туннеля, никаких ворот в рай. Никаких чаш весов. Никакого перерождения.       Очнулся он в госпитале. Хотя еще долгое время полагал, что это мир после смерти. Ему было страшно... Очень страшно... Страшно открыть глаза и ничего не увидеть. Страшно посмотреть на свое тело. Страшно, что он умрет снова. Раньше ему не было так страшно, он всегда смотрел на раны, синяки и думал, что так должно быть и всё. Но сейчас... Это было больно. Для Егора это было невыносимо больно. Он практически сразу потерял сознание. Он даже не слышал своих криков. Он умирал. Действительно умирал. Даже сейчас его тело болело. Особенно одна из ног. И он просто не понимал, что могло случиться с его родственной душой. Первая мысль: немцы добрались до нее, взяли в плен. А дальше... Дальше лагерь смерти. Мучительная смерть. Вторая мысль, маловероятная, промелькнула чуть позже: она воюет тоже и получила ранение.       Он был весь в бинтах. Как после Егор узнал: много ожогов. Не такие сильные, как ожидалось. Пройдёт. Как раньше не будет, скорее всего, но на подвижность конечностей значительно не повлияет. Только одна нога несмотря на не такие сильные ожоги всё равно болела, будто кто-то решил ее отпилить Егору, потом пришить, а потом снова начать пилить. Боль была настойчивей и не сочеталась с такими не очень серьёзными травмами. Она постоянно напоминала о себе. Первые несколько дней он просто лежал и постоянно скулил от боли. При чем она не была постоянной, будто родственная душа специально давила на раненые конечности, чтобы они заболели снова. Да что же это за мазохистка такая? Или она выжила и пытается добраться до помощи? Егор царапал слова на руке снова и снова, спрашивал каждый день. Ничего. Ответа не последовало.       Через неделю Егор был уже на ногах и здоров. Практически. Достаточно для того, чтобы его снова отправили в пекло. Парень мог ходить, хотя немного хромал. И всё равно всё продолжало болеть, что Егор иногда глотал обезболивающее как конфетки, потому что иначе он не сможет жить спокойно и сосредоточиться на работе. У него и так с тем, чтобы сосредотачиваться не очень дела шли, хотя пока конкретных жалоб в его сторону не поступало. Потому что убитые враги жаловаться не могли. Эта боль была с ним недолго. Спустя какое-то время он пришел в норму и снова стал самим собой. Даже если иногда ночью просыпался, боясь снова умереть.

***

      Вадиму вообще не нравилась новая команда. Абсолютно не то, что он хотел. Видимо, решили самому хуевому командиру дать такую же хуевую команду. Хотя сложно винить их. Выбирать не приходилось. Они собрали в команде какой-то ущербный сброд: инвалид командир, который еще никому в команде не сказал, что он инвалид; идиот, который всегда лезет в драки и абсолютно не слушает командира и хочет его побить так же сильно, как и сам командир его; зависающий в своих мирах вечно болтающий Егор; и Елисей... Сложно про него что-то сказать, потому что Саянов таскал его следом за собой, а тот и не против. Вадим более-менее нашел общий язык с Егором, потому что тот неконфликтный и всё-таки хоть что-то понимал в военном деле. Они просто иногда курили сигареты вместе, Егор что-то рассказывал, а Вадим либо просто слушал, либо отвешивал ему подзатыльник в рандомный момент, когда надоедало слушать. Егор казался ему странным. И не в хорошем смысле странным.

***

      — Вы встречали свою родственную душу? — однажды спросил Егор, просто из интереса, подходя к Вадиму, который грел чайник с водой на огне.       Он сел совсем рядом на бревно. Уже совсем темно. Совсем тихо. Где-то в лесу чирикали птицы. Безветренно и оттого слишком душно. Все давно поели и отходили ко сну. Кроме их командира, который считал своим главным долгом есть исключительно в одиночестве и после всех товарищей. На самом деле вряд ли хоть кто-то мог сказать, что видел, чтобы Сунгуров ел когда-либо вообще. Только если воду или чай пил. Это максимум.       — Хуйню несешь, малой. Если нужна сигарета, то можно и без этого бреда религиозного подходить, — Вадим на автомате вытащил одну сигарету и протянул Егору.       Тот лишь невнятно пробубнил "ну вообще-то я не за этим приходил", но через секунду всё-таки взял сигарету, потому что грех от такой роскоши отказываться. Не так уж и часто ему доводилось получать нормальные сигареты, а не отдаленные отвратные аналоги. И командир в последнее время стал чаще делиться. Егор сунул сигарету за ухо и подпер подбородок ладонью. Взгляд поднялся на звездное ночное небо. Красиво всё-таки. И тихо так. Хоть бы нападения никакого с утра не было. Уже который день не может отряд передохнуть по-человечески. Если их не убьёт враг, то они сами подохнут без нормального отдыха и сна.       — Нет, мне правда интересно. Потому что... Ну разве вы не задумывались об этом хоть на секунду? Я, честно говоря, однажды чуть не умер из-за этого. Просто в один момент стало так плохо. Очнулся в больнице, весь в ожогах. Не знаю, что с ней случилось. Но мне бы хотелось знать, что она жива. Она не отвечает, — начал делиться своей историей Егор, как рассказывал о себе и многие другие повседневные вещи.       Вадим напряженно молчал по какой-то причине. Точнее, сам он знал, по какой причине. Потому что в его голове начали активно крутиться шестерёнки, заставляя складывать все подозрительные моменты во едино. Да не может такого быть. Он просто не мог в это поверить, потому что это идиотизм, абсолютный. Вадим в целом не верил во всякие около окультные теории. Но когда это происходило под самым носом и так открыто, то сложно как-то игнорировать это без матов. Особенно Вадиму, который преподчел бы, чтобы родственная душа умерла, чем существовала в действительности, еще и будучи мужиком. И тут он оступился. Он настолько не обращал внимание на то, что вокруг, пока мысли его смешались в ком мусора, что когда он схватился за горяченный чайник, то ничего сразу не почувствовал.       Егор позади него внезапно вскрикнул и схватился за руку, болезненно шипя. Вадим как очнулся, но не обернулся. Он еще несколько секунд безучастно смотрел на свою руку, прежде чем медленно одернуть руку от чайника и взглянуть на расплывающийся ожог. Будет точно много волдырей. Будет долго заживать. «Наверное, потом будет очень больео», – отстраненно промелкнула мысль в голове. Странно, что он не почувствовал этого тут же, как схватился за кипяток. Настолько задумался что ли? Зато Егор сразу всё почувствовал.. Вадим бросил быстрый взгляд через плечо, посмотрев на Егора, который осматривал свою ладонь с болезненной гримасой. Голос Сунгурова как всегда холоден и груб. Он не собирался раскрывать то, что сейчас понял. Ему это не нужно. Он не хотел бы этого.       — Че орешь, придурочный?       Егор неловко попытался ухмыльнуться. Ожог вроде не такой сильный, вообще за ожог и считать нельзя. Больновато, но скорее от неожиданности, чем от действительно ужасной боли.       — Просто, видимо, моя родственная душа немного поранилась. Извините, командир. Я просто немного испугался, — лишь отшутился парень.       Он всегда не очень серьёзный. И в этом было всегда что-то освежающее среди оголодавших уставших солдат, которые так много потеряли и просто хотели элементарно покоя. Егор находил радость иногда вообще в незначительных мелочах. Он шутил, он рассказывал истории из жизни и был полон решимости вернуться домой живым, здоровым и с победой. И этим он и нравился многим. Он хороший парень.       Вадим тихо вздохнул и кивнул.       — Иди водой промой в реке. И только попробуй еще раз крикнуть, — хмыкнул он, напряженно провожая взглядом уходящего Карпенко.       Вадим нервно сжал и разжал кулак, чувствуя неприятное натяжение и боль. Наконец заболела. Странно, что он не почувствовал это раньше. Он не мог настолько сильно задуматься, чтобы схватиться за горяченный чайник. Нужно забинтовать. И молчать. Свела судьба с чертом. Он постарался забыть об этом. Ему не нужна была никакая родственная душа. Все вокруг слишком много придают значения этим родственным душам. И это невыносимо раздражало Вадима. Потому что он не понимал, почему совместные страдания стали считать признаком какой-то великой любви. Это просто боль. Не более. Вадим не видел в этом ничего особенного. Ему было больно слишком часто, чтобы думать, что это знак свыше. Его раздражало, будто его заставляли подстраиваться и быть таким же как другие. Он не хотел этого. Многие заботились и переживали о своих родственных душах. Это было нормально. Это было обыденно. Вадим едва ли мог заставить себя переживать за незнакомого человека, который пострадал из-за того, что каким-то магическим бредом связанным с ним. Вадиму это было тяжело. Он товарищей-то особо не жалел, пиздил как только мог. Странно было осознавать, что один из этих товарищей с ним связан. Хотя Вадим начал догадываться изначально. Просто принимать этого не хотел, так что как только мог оправдывался и игнорировал это. Егор же... Кажется, он не знал. К счастью. Потому что Вадим собирался молчать. Он не скажет, черт возьми, никогда.

***

      Закрадываться подозрения стали почти сразу. Но у Егора в голове всегда фонтанируют тысяча и одна мысль по разным поводам и без повода тоже, так что сложно было винить его в том, что он подумывал об этом, но не сильно зацикливался. Когда Айдар ударил Вадима и Егор почувствовал толчок, то списал это на свою невнимательность и банальный недосып. Совпадения повторялись. Егор, часто будучи в своих мыслях, на некоторые из них внимания не обращал, потому что... Потому что его всегда толкают, чтобы он вылез из своей комнаты разума в люди и не слишком много думал.       Крайней точкой для начинающихся подозрений стал ожог на руке у него, после чего он увидел забинтованную руку Вадима на следующий день. И тогда, возможно, Егор начал надумывать слишком много и вспоминать слишком много: у Егора болела нога, Вадим хромает, У Егора были ожоги, после того как он чуть не умер, Вадим никогда не переодевается при других людях, ожог на руке Егора, перебинтованная рука Вадима, шрам от давнего пореза на боку у Егора, опять же Вадим всегда в одежде и никогда не появлялся хоть частично обнаженным перед кем-то, удары по Вадиму легкой болью отзывались в Егоре, иногда у Егора немного закладывало одно ухо, Вадим, кажется, глуховат на это же ухо, потому что часто их не слышал других. Может быть Егор надумывал. Он хотел бы спросить, но Вадим всегда агрессивно относился к подобным разговорам. Поэтому Егор молчал, хотя хотел знать правду, даже если они и не родственные души. Хотя странно и очень неправильно, что его родственная душа может быть мужчиной. Егор и так старательно игнорировал и отрицал свою тягу к мужчинам. Но родственная душа-мужчина только продтвердило бы то, что он какой-то неправильный. И тогда он был бы не один такой неправильный.       Когда-то это должно было вскрываться. Но Вадим не думал, что это произойдёт именно так. Естественно, он самый смелый, как всегда, как всегда впереди всех, как всегда оставив всех товарищей позади. Наверное, поэтому он получал по лицу чаще остальных. Он всего лишь решил проверить небольшой пустующий дом, решив, что это хорошее место для ночлега. Он зашел в дом и не успел среагировать. Он бы не успел среагировать. Что-то твёрдое тут же резко ударилось ему в затылок. После этого просто темнота всего на несколько секунд, прежде чем послышалось три выстрела.

***

      Егор резко остановился, почувствовав боль в затылке, будто кто-то его ударил. Он быстро аккуратно прикоснулся к голове и почувствовал что-то липкое и неприятное. Кончики пальцев окрашены теплой кровью. Они были около танка, не так далеко. Егор тут же сорвался с места с оружием, поняв, что что-то случилось с Вадимом. И к счастью, Саянов и Прохоров поняли без слов, что что-то случилось и побежали следом

***

      Рядом упало тело. Вадим опять чувствовал, как некоторые моменты ускользают из сознания. Только не сейчас. Он не может быть уверен в том, что рядом больше никого нет, кроме этого трупа. Он просто терял сознание на доли секунды. Вот он видит упавшего врага. Темнота. Потом видит напряженные взгляды товарищей. Снова темнота. И вот он уже сидит на стуле, а перед ним Егор с перевязанной головой. Айдара и Елисея, но с улицы слышались знакомые голоса.       — Сука. Вот же крыса подлая, — прошипел Вадим, чувствуя как раскалывается его голова, когда он качал ею, чтобы привести себя в чувства. На несколько секунд он зажмурился, прежде чем снова открыть глаза. Он просто проклинал этого чертового парня, который на него напал. — Ебал я тебя в очко, хуйло трусливое.       — Ты ведь знал, да? Ну... Что... Что мы родственные души... — голос Егора едва дрожал от нервов, потому что он не хотел в таких напряжённых обстоятельствах начинать этот сокровенный и важный для него разговор. Сейчас эта связь только что, скорее всего, спасла жизнь командира. Он всегда думал, что это будет какой-то романтический момент для него, что это будет прекрасно: разговор, цветы, любовь. Но вот они здесь, пока Егор прикасался мокрой тряпкой к окровавленным светлым волосам Вадима.       — Мгм, — неопредленно промычал Вадим, потому что мало чего приятного в том, что по ране на бошке мутузят тряпкой.       — Давно? — парень принял это мычание за согласие. Он просто хотел знать, давно ли Вадим знал и скрывал это от него, при этом зная, что Егор очень хотел бы найти свою родственную душу. Вадим знал, что это для него важно. И честно это очень задевало. В голосе чувствовались нотки обиды и некого разочарования. Да, он узнал теперь. Но теперь... Он не совсем понимал, как действовать.       — Мгм, — он опять неопределенно качнул головой, показывая что тяжело определить какие-то определённые временные рамки. Одновременно с этим он еле заметно пожал плечами.       — Ты знал. И ты молчал. Хотя я говорил, как сильно я хотел бы знать, — Егор не сдержался, в голосе теперь определённо слышалась обида и упрек.       — А что бы это изменило? Ты какого-то особого отношения хочешь? — Вадим в мгновение вспылил и вскочил на ноги. Правда тут же об этом пожалел, потому что у него закружилась голова, а мир поплыл набок. Напарник схватил его мягко за плечи и надавил, заставив сесть обратно на стул. Вадим ненавидел, когда ему указывают и заставляют подчиняться. Он всегда начинал сопротивляться и агрессивно вести себя.       — Не утверждаю, но, возможно, у тебя сотрясение, — Егор начал забинтовывать чужую голову. И спустя минуту молчания всё же смог ответить. — Я просто хотел знать, кто моя родственная душа. Вот и всё. Мне не нужно особого отношение. Я просто хотел всю жизнь кое-что спросить.       Вадим поднял на него хмурый взгляд. Он не особо хотел говорить. Тем не менее лицо у него само за себя говорило, так что и говорить не надо было, что он готов был услышать, что хотел всегда спросить Карпенко.       — Что с тобой случилось? — Егор спрашивал в общем, обо всём. Почему Вадим с самого детства получал так много серьёзных травм. Что случилось с Вадимом в тот момент, когда Егор из-за него чуть не умер и получил ожоги. Он хотел знать, что не так с Вадимом.       Вадим не ответил. Не смог. Он лишь опустил взгляд и со слабой ухмылкой дернул плечами, пожимая ими. Ему б самому знать, что с ним случилось. Он еще сам себе на этот вопрос не смог ответить.       Егор сел на стул, стоящий напротив и попытался поймать на себе чужой взгляд.       — Да ладно. Ты не можешь молчать вечно. Теперь все в команде знают.       — Этого я и боюсь, — прозвучало совсем негромко. Единственный честный ответ в этот день.