Латунное сердце

      Начало лета принесло в Нова запах цветущих садов, влажный воздух после ночных гроз и нескончаемую суету в университетских дворах. Университет ИМИР готовился к выпускному: флаги, транспаранты, музыка, репетиции. Везде преобладали синий и золотой. Воздух был полон предвкушения и лёгкой грусти.       Сара Виркели заканчивала бакалавриат. Последние недели она почти не появлялась в буферной зоне, ведь всё время уходило на экзамены и подготовку к ним. Но сегодня, на выставке студенческих работ, её имя стояло в программе. Хазарл не приближался к экспозиции сразу. Он стоял в стороне, на втором уровне галереи, откуда открывался хороший обзор. Снизу, в центре зала, на отдельном постаменте, окружённом группами зрителей, возвышалась её работа. Арт-объект.       Гуманоидный автоматон, собранный из списанной, мятой, местами ржавой и пыльной техники. Остовы старых приводов, оболочки блоков, фрагменты шарниров, что были найдены и валялись без дела в складах лаборатории. Недвижимый, всего лишь пустая кукла. Он сидел, склонив голову, в руках держал лиру. Лира была настоящей, простая, деревянная, но тонко раскрашенная: от неё расходились узоры — цветы, лианы, стебли, в которых угадывались символы живого мира, что пробивался сквозь корпус.       Хазарл не слышал слов Сары, её окружали преподаватели кафедры искусств, критики, студенты. Она улыбалась, объясняла, жестами показывала идею. Её лицо светилось. Аргонианин не спускался. Просто стоял, наблюдая с высоты. Слишком многое чувствовал. Это была её последняя работа. И это был результат вдохновения их беседами. Не буквально, но он видел позу куклы, узнавал линии, фразы, что звучали когда-то в диалогах между ним и студенткой. Он узнал саму суть соединения рационального и живого, формы и чувства, памяти и мечты.       Профессор сжал перила. Чуть сильнее, чем нужно. Хвост застыл в напряжении. Потому что это был конец. Выпуск. Последняя весна Сары в университете. Он не знал, что будет дальше, знал только, что в этом зале сейчас завершалась одна история, даже если никто этого не произносил вслух. А она, внизу, в сиянии ламп и одобрительных отзывов, всё ещё что-то воодушевлённо говорила. И улыбалась так, как умеют только те, кто вложил в работу частицу себя.       После церемонии вручения дипломов площадь перед университетом наполнилась радостными голосами, объятиями, фотоаппаратами, вспышками и цветами. Профессор Элдер не вливался в толпу. Он стоял в тени мраморной арки, у самого края, держа в лапе небольшой свёрток, аккуратно перевязанный тонкой белой лентой. Это был подарок. Небольшая шкатулка с гравировкой, выполненной вручную: стилизованный силуэт автоматона, играющего на лире. Внутри спрятан миниатюрный механизм, который Хазарл собрал сам. При открытии шкатулка играла простую, но приятную мелодию. Он хотел подойти чуть позже. Хотел сказать что-нибудь нейтральное, вроде «поздравляю», «удачи», «вы сделали замечательный проект». Но вдруг увидел её.       Сара стояла чуть в стороне от группы выпускников, держала диплом и смеялась. С ней рядом стоял высокий парень в лёгкой летней рубашке и шортах, с причёской-кок, лицо было не видно. Он жестикулировал, говорил что-то быстро, азартно. Она слушала, и на её лице была улыбка. Но не та, которую он знал. Не та, что возникала, когда она смущённо благодарила за чай. Не та, что мелькала, когда она что-то увлечённо объясняла о своём проекте. Это была другая улыбка. Слишком открытая. Слишком живая. Слишком… чужая. Парень обнял её, легко, по-дружески, и она, не смущаясь, с радостью ответила на объятие, словно знала его всю жизнь. Было видно: они давно знакомы. Может быть, они встречались. Может быть, всё ещё встречаются.       Профессор почувствовал, как внутри всё вдруг стало тише. Слишком тихо. Он посмотрел на свёрток в лапе. Медленно сжал его. Потом, так и не решившись подойти, развернулся и ушёл, растворяясь в прохладной тени арки. Золотые глаза больше не светились. Ящер не знал, зачем пришёл. Или знал. Но опоздал. Так будет лучше. Он сказал это себе, и снова не поверил.       Воскресное утро встретило Хазарла привычной тишиной. За окном лениво моросил тёплый летний дождь, в гостиной пахло подогретым хлебом и свежезаваренным чаем. Он сидел в любимом кресле, как всегда в выходные, развернув свежий номер «Рассветного гонца». Еженедельник был плотно свёрстан, как всегда: политика, экономика, культура, новые разработки в сфере технологий. Но взгляд сам остановился на коротком заголовке: «Автоматоны серии ALPHA поступили в гражданское использование» Статья была сдержанной, без восторгов, но достаточно подробной. Писали о том, как несколько крупных логистических компаний закупили первые партии гуманоидных автоматонов, спроектированных по прототипу ALPHA-1. Эти машины теперь трудились на складах, в цехах, на погрузочных линиях, заменяя однообразный и монотонный ручной труд. Их хвалили за надёжность и адаптивность.       Хазарл прочитал статью до конца. Потом перечитал. И… ничего не почувствовал. Он должен был испытывать гордость. Его имя теперь стало намного известнее, и теперь будет упоминаться везде, где и его разработка. С каждой реализованной единицы ему теперь отчислялись проценты. Формально это был успех. Признание. Финансовая стабильность. Но в груди почему-то было пусто.       Профессор аккуратно сложил газету, поставил чашку на подставку и поднялся. В кладовке, на одной из верхних полок, среди старых чертежей и списанных запчастей, лежал небольшой свёрток. Завёрнутый в мягкую ткань с белой ленточкой. Не вскрытый. Аргонианин вновь посмотрел на него, и не знал, зачем пришел сюда. Ящер не прикасался к свёртку с тех пор, как ушёл с площади в тот день. Бывшая студентка не ушла из его мыслей. Ни на день. Её голос, её лира, её настойчивое «а можно я попробую сама» — всё это жило в его памяти, как фоновый шум, который никогда не отключается. Теперь девушка, скорее всего, уехала. Или нашла себя где-то далеко. Может быть она счастлива. Может, уже забыла его.       Ящер закрыл дверцу кладовки и вернулся в гостиную. Дождь продолжал моросить. Газета осталась раскрытой на столике, рядом с остывающим чаем. А в воздухе, несмотря на аромат подогретого бутерброда, всё ещё витала тишина, которую не могли заполнить ни признание, ни строки статьи. Даже если их напечатали на первой полосе.       Летние каникулы для Хазарла прежде были временем новых идей. Обычно он составлял планы, участвовал в конференциях, посещал выставки, возвращался с блокнотами, полными схем и пометок. Он чертил, моделировал, писал. Иногда вдохновлялся чужими проектами и уже по пути домой обдумывал, как их можно адаптировать для автоматонов. Но теперь всё было иначе. Он просыпался позже обычного, долго сидел в тишине, не включая приборы. Его компьютер не включался уже долгое время. Ни один чертёж за эти недели так и не был начат. Мысли не складывались в формулы, вдохновение отказывалось приходить. Даже статьи коллег казались чужими, как будто написанными для кого-то другого, живущего в параллельной версии его жизни.       Он всё ещё ходил в лабораторию. Автоматически, по инерции. Иногда даже открывал чертежи ALPHA-1, но взгляд скользил по линиям, не задерживаясь. Иногда он просто сидел, слушал, как гудит компьютер, и вспоминал. Как Сара склонилась над эскизом. Как смеялась. Как говорила «если я хоть раз вдохновлю кого-то — всё не зря». А теперь всё словно застыло.       Хазарл не ждал гостей. Но когда в дверь настойчиво постучали, он всё же нехотя поднялся с кресла, поставив в сторону чашку с наполовину выпитым чаем. На небольшом экране у двери он увдел фигуру, которую ни с кем не спутал бы: длинные черные волосы, шарф, трубка, вечно слегка простуженный вид и прищуренные глаза. Аргонианин открыл. — Зар, — хрипловато сказал Талвер Сайн, как обычно не здороваясь, и окинул друга оценивающим взглядом, — Или ты нашёл способ симулировать депрессию, или ты в самом деле в неё впал. Причём… без изящества. Хазарл вздохнул, но отступил в сторону, приглашая пройти. Талвер устроился у окна, вытащил трубку и, не спрашивая разрешения, включил. Ящер сел в соседнее кресло, сцепив руки перед собой. — Слушай, — начал данмер после минуты молчания и выпущенного облака сладкого дыма, осматривая не свойственный профессору беспорядок на столе и одиноко чернеющий экран компьютера, — ты же не автоматон. Хотя иногда я в этом сомневаюсь. Обычно ты даже свои каникулы структурируешь. А сейчас просто сидишь дома. Хандришь. Жуёшь воздух. Профессор промолчал, взяв в руки чашку с чаем, словно мог с её помощью защититься. Он мог бы ответить, отмахнуться, даже уколоть в ответ, как обычно делал с Талвером, но внутри будто что-то заклинило. Мысли были спутаны и обрывались прежде, чем складывались в слова. Он знал, что друг прав. И всё равно продолжал прятаться, за молчанием, за чашкой, за привычкой. — Это из-за неё, да? — без обиняков спросил Талвер. Аргонианин едва заметно сжал челюсть. Данмер попал в самую точку. — Я знаю, ты не рассказываешь. Но я наблюдателен. Та, что приносила тебе пироги и задавала вопросы не по теме. Студентка, на которую ты смотрел таким взглядом, будто она — уравнение, которое тебе не по зубам. Выпустилась, да? Молчание, и в нём был ответ. — Значит, слушай сюда, Зар. Ты не только учёный. Ты — удивительный механизм, который создаёт другие механизмы. А сейчас ты просто ржавеешь в простое. И если ты не начнёшь снова дышать, я сам тебя перезапущу. Он поднялся и не терпящим возражений тоном сказал: — Собирайся. Я записал тебя на презентацию. Новый ИИ. Называется «REY». — Данмер поправил шарф и убрал трубку в карман. — Я понимаю, это не твой профиль. Но поверь, это действительно поразительная разработка. И, если быть честным, я не только удивить тебя хотел. Ты застоялся, Зар. Тебе просто необходимо вырваться, сменить обстановку. А там, глядишь, и вдохновение проснётся.       Через полчаса они уже были в центре Нова, в зале с полукруглой сценой. На ней стоял каджит в белом костюме, энергичный, харизматичный. На экране за ним сияли голограммы и проекции, сменяющиеся одна за другой. — Это REY, — объявил каджит. — Он умеет чувствовать настроение через анализ лексики, предлагать образы, импровизировать. Он пишет музыку в стиле древних бардов и сочиняет картины, от которых замирает сердце! На экране появилась картина: заснеженная улица древнего Винтерхолда, выложенная камнем, по которой идёт одинокая фигура в длинном плаще. Свет от арки-фонарей мягко отражается в лужах талой воды, а над крышами старых домов медленно кружат белые вороны.       Хазарл, всё ещё угрюмо молчавший, почувствовал, как что-то внутри дрогнуло. Он не заметил, как малоподвижный из-за возраста кончик хвоста свернулся улиткой. Картина была пугающе близка: в этой одинокой фигуре под дождём, среди промозглого света и растворённой памяти старого города он внезапно узнал себя. Неосознанно. Как будто кто-то извлёк из его мыслей образ, который он сам не решался сформулировать. Музыка, тихо подыгрывающая фоном, была простой, но в ней звучала тоска, похожая на ту, что он носил в себе всё последнее время, та, которую не могли выразить слова, схемы и чертежи. Талвер склонился к нему: — Видишь, даже искусственный разум умеет не зацикливаться на себе. Так что, может, и тебе стоит попытаться? Хазарл не ответил. Он продолжал сидеть в полумраке зала, наблюдая за проекциями, за искусственным интеллектом REY, который рождал образы, воспоминания, музыку, и не просто копировал, а создавал что-то своё. И с каждой сменой слайда, с каждым произведением, показанным публике, он чувствовал, как в груди медленно разгорается то, что давно было погребено под пеплом сомнений.       Прогресс летел вперёд стремительнее, чем когда-либо. То, что вчера казалось невозможным, сегодня становилось реальностью. Аргонианин знал это. Всегда знал. Но впервые за долгое время не просто вспоминал, а чувствовал. Он наклонился к Талверу: — Я хочу построить нового автоматона, — сказал ящер негромко, но голос звучал так, будто внутри него что-то наконец прорвалось наружу. В нём не было сомнений, только решимость. На лице Хазарла отразилось то, что он почти всегда скрывал: ясность, стремление, и тот редкий огонь, который загорался в нём, когда он верил в свою цель по-настоящему. — Очередного погрузчика? — подколол друга данмер. — Или кого-то, кто будет разливать тебе чай в лаборатории? — Нет. — В голосе Хазарла звучала твёрдость. — Автоматон, способный к творчеству. Не просто обучаемый. А способный генерировать новое. Образы. Идеи. Как REY, только в теле, с моторикой, с возможностью взаимодействия с миром. Талвер замер, окинув друга удивлённым взглядом. Потом кашлянул в шарф, и спросил с иронией в голосе: — Ты понимаешь, насколько это сложно? Вероятно, даже невозможно? — Многое в этом мире когда-то считалось невозможным, — тихо ответил Хазарл. Его глаза сверкнули. Это был не просто интерес. Это был вызов. Себе. Миру. Прошлому. Данмер задумчиво смотрел на него чуть дольше, чем обычно. А потом выдохнул и сказал: — Ну что ж. Раз ты загорелся, тогда я с тобой. Всё равно ты без меня не справишься: ты инженер, а не программист. Нейросети не растут из проводов. Хазарл сдержанно кивнул, но в его взгляде сквозила искренняя благодарность. Он знал, что Талвера не так-то просто вовлечь в какой-либо проект, ведь даже на разработку ALPHA-1 того было не уговорить. А теперь вдруг сам предложил помощь. И это значило больше, чем аргонианин мог выразить вслух. — Спасибо, Талвер, — тихо добавил он. — Ты знаешь, насколько это важно. Для меня, особенно сейчас. Тот молча кивнул. Ему наконец-то удалось вытащить друга из топкого болота апатии и бессилия. Это стоило того.       Оба покидали зал уже молча, но в каждом шаге профессора теперь было больше уверенности. Он уже мысленно раскладывал будущий проект на модули, искал компромиссы, представлял, как это может выглядеть. И где-то посреди этих мыслей вдруг всплыл образ: девушка в светлом платье, с лирой в руках, объясняющая что-то ярко, эмоционально, несвязно, но искренне. Хазарл подумал: им не помешала бы такая перспектива, взгляд художника. Объяснение не с точки зрения логики, а чувства. Как подойти к креативности не по формулам, а по ощущениям. Но уже в следующую секунду он отогнал эту мысль. Жёстко. Молча. Внутри. Нет. Об этом думать не стоит. Аргонианин шёл рядом с данмером, вглядываясь в перспективу нового пути. И впервые за долгое время, хотел идти дальше.