Жженый сахар и вишневый дым

‎— Ты можешь идти, если торопишься, — слышит Му Цин, когда опускает на плечи Его Высочества ночные одеяния. Он замечает хитрый прищур, улыбку, прячущуюся в уголках губ Се Ляня, и прикусывает язык. ‎ ‎Неужели это правда так заметно? Сохранить внешнюю невозмутимость трудно, но он старается и тратит всю выдержку, чтобы не обернуться к двери. Му Цин может поклясться, что не выдал себя ни единым движением или промелькнувшей ненароком эмоцией. Но тогда как? ‎ ‎И если всё настолько очевидно, видит ли он тоже? ‎ ‎Принимаясь за завязки, Му Цин спрашивает самым спокойным тоном, на который только способен: ‎ ‎— Ваше Высочество, куда же я могу торопиться? Особенно в такой час. ‎ ‎Тот кивает, будто признав поражение, и на некоторое время в келье становится слышно лишь размеренное потрескивание свечи. Но Му Цин знает, что на этом разговор не закончен, нутром чует. И даже спокойно выйдя из покоев принца, не поверит, будто тот действительно оставил тему с концами. ‎ ‎Так что он незаметно ведет напряжёнными плечами и берется за гребень, каждой клеткой тела ожидая подножки. И точно, стоит нефриту заскользить в волосах, Се Лянь заговаривает вновь. ‎ ‎— Ты думаешь, я не знаю? Мне уже кто только ни поведал, чем мой слуга занимается по ночам. ‎ ‎Рука Му Цина застывает. Тяжёлые пряди спадают с пальцев на лопатки. Он отводит от зеркала взгляд, чтобы не столкнуться с чужим в отражении, и ждёт. Лучше набраться терпения и дослушать до конца, чем по глупости выдать себя раньше времени. ‎ ‎Фэн Синь настораживается следом. ‎ ‎Последние полчаса он выглядит, словно видит сны прямо так, стоя у двери, но теперь ощутимо задерживает дыхание. Или Му Цин просто настолько настроен на него, что может кожей почувствовать малейшие изменения, или Се Лянь замечает это тоже. ‎ ‎Дурак. Невозможно очевидный дурак. Пусть только попробует открыть рот — Му Цин прикончит его прямо здесь и сейчас, даже не станет дожидаться возможности остаться без свидетелей. ‎ ‎— Не стоит так беспокоиться, — миротворно произносит Се Лянь, видя, что небольшое поддразнивание заходит не туда. — Я не стану препятствовать твоим ночным тренировкам. Путей для самосовершенствования великое множество, и каждый сам волен выбирать свой. ‎ ‎Он оборачивается, беря опешившего Му Цина за руку и мягко перехватывая гребень. ‎ ‎— В этом ничего дурного нет, даже наоборот. В отличие от намерений тех, кто попытается тебе мешать. — На его губах расплывается мечтательная улыбка. — Вдруг тебе суждено стать небожителем, а вся эта работа, мешающая полноценному совершенствованию, лишь отсрочивает твое вознесение? ‎ ‎Му Цин прикрывает глаза и глубоко вздыхает, позволяя сердцебиению вернуться в норму. Тайные тренировки? Пусть будет так. Он выхватывает из рук принца расчёску обратно. ‎ ‎— Ваше Высочество, вы, видно, слишком утомились, раз говорите такое. Без «всей этой работы» вам пришлось бы ходить немытым, нерасчесанным и должным образом неодетым. ‎ ‎Се Лянь хихикает, неподобающе откидываясь макушкой на его живот. ‎ ‎— Ты, конечно, прав. Прости. ‎ ‎— Раз ты действительно так торопишься по своим делам, что готов Его Высочеству грубить, — встревает Фэн Синь, направляясь к купальной бочке, — то помогу тебе с водой. Пока ты и вовсе на свои обязанности не начал глаза закатывать. ‎ ‎— Без тебя справлюсь, — отрезает Му Цин. — Я тренируюсь не для того, чтобы меня считали слабым и таскали мне ведра, будто барышне. ‎ ‎Фэн Синь, пропуская отказ мимо ушей, наполняет ведро водой и фыркает. ‎ ‎— Я не слабым тебя считаю, а неблагонадежным. Еще убежишь, не доделав работу как следует. ‎ ‎— Надо же, какое слово вспомнил! Значит, в твоей тупой голове есть хоть что-то, кроме ругательств? ‎ ‎— А в твоей, видно, совсем пусто! Только эгоизм и язвительность. ‎ ‎— Да ладно вам, — вздыхает Се Лянь, потирая переносицу. — Чем быстрее закончим, тем раньше ляжем спать. ‎ ‎Му Цин хмурится, безуспешно стараясь подавить ощущение, будто ему намекнули на медлительность, но позволяет Фэн Синю вынести первые ведра за дверь. С испорченным настроением он доделывает оставшуюся работу и намеренно громко цокает каждый раз, когда Фэн Синь возвращается за новой порцией воды. Наконец тушит свечи. ‎ Из покоев наследного принца они выходят молча и даже не смотрят друг на друга, расходясь в противоположные стороны. Му Цин сразу направляется в общую купальню, зная, что Фэн Синь отдает предпочтение холодной реке. ‎ ‎Он быстро омывается из почти остывших чанов, а потом наблюдает за скользящей по водной глади луной. Ждет, пока не заснут припозднившиеся слуги. Му Цин не знает, кто разговаривал о нем с Его Высочеством, но попадаться им на глаза снова не хочется. ‎ ‎Только когда лунное отражение сдвигается до середины бочки, Му Цин крадучись направляется в сад. Доходит до сладко пахнущих вишневых деревьев, сворачивает вглубь и находит уединенное, скрытое раскидистыми ветвями место. Там в темноте его уже ожидает фигура, скучающе привалившаяся спиной к стволу. Заслышав шуршание травы, она вздрагивает и оборачивается. ‎ ‎— Я уже начал думать, что ты и впрямь обиделся и не придешь, — выдыхает Фэн Синь с неприкрытым облегчением. ‎ ‎— Знаешь, стоило бы. Может, ты бы научился держать свой помойный рот на замке. — Му Цин скрещивает руки на груди, не спеша опускаться рядом. ‎ ‎— Это тебе, судя по словам Его Высочества, не терпелось со мной увидеться. Но нет, чтобы спокойно позволить мне ускорить встречу, ты начал ядом плеваться. ‎ ‎Фэн Синь все еще остается в тени, поэтому выражение его лица не разобрать, и это отчего-то злит Му Цина так сильно, что он топает ногой. ‎ ‎— Прекрати строить из себя не пойми что! Больно надо с тобой встречаться. Может, я наоборот поскорее сбежать от твоей надоевшей физиономии хотел. ‎ ‎— Прекрати капризничать, — зеркалит тон Фэн Синь и, прежде чем Му Цин успевает вставить хоть слово, хватает за запястье и тянет его на себя. ‎ ‎Они больно сталкиваются коленями, а затем и зубами, когда Фэн Синь лезет целоваться, несмотря на протесты. Но под настойчивым прикосновением эти протесты постепенно стихают, превращаясь в сбитое дыхание. Му Цин расслабляется, прекращает толкаться и, напротив, с жадностью притягивает его за затылок ближе. ‎ ‎— Я бы расстроился, если бы ты не пришел, — шепотом признается Фэн Синь. ‎ ‎— Не сомневаюсь. ‎ ‎— Нет, правда. — Он опрокидывает Му Цина спиной на траву, нависая сверху со светящимся взглядом. — Мне бы пришлось прийти к вам в покои и перебудить половину слуг, вытаскивая тебя силой. ‎ ‎Фэн Синь снимает заколку с его отрастающих волос, позволяя им рассыпаться по земле. Му Цин же пытается укусить его за руку. ‎ ‎— Я бы убил тебя. ‎ ‎— Знаю. Зато не пришлось бы объясняться перед всеми, зачем я это сделал. Ещё увидел бы тебя перед смертью, так что минусов не вижу. ‎ ‎Му Цин закатывает глаза, чтобы не сказать, что он расстроился бы тоже. Эти встречи под покровом ночи — единственное, о чем он может думать уже целый месяц. Даже странно, что Се Лянь заговорил об этом только сейчас, ведь Му Цину иногда кажется, что его колотящееся сердце слышит весь храм. ‎ ‎— Ты такой красивый. — Фэн Синь поднимает прядь его волос, поднося под лунный свет, отчего черный шелк начинает отливать серебряными бликами. ‎ ‎Тот смотрит с таким трепетом, что Му Цину по привычке хочется сказать какую-нибудь гадость и отбросить чужую руку. Но вместо этого он только краснеет, молясь, чтобы горящих щек не было заметно. ‎ ‎— Я готов забрать всю твою мирскую работу, только чтобы увидеть тебя вознесшимся на небеса. Ты был бы самым красивым небожителем, — продолжает Фэн Синь, оставляя на волосах поцелуй. — Только вот есть одна проблема. ‎ ‎— Моя пустая голова? — не выдерживая, ерничает Му Цин, чем заставляет его засмеяться. ‎ ‎— Вообще-то, я хотел сказать, что ни одна статуя не смогла бы передать твоего великолепия, но да… Пустая голова тоже имеет значение. ‎ ‎Лоб Му Цина прорезают складки, и он заносит руку, чтобы толкнуть этого негодяя, но её мягко перехватывают. Фэн Синь оставляет на костяшках благонравный поцелуй, затем на ладони, запястье. А после поднимает рукав, продвигаясь губами выше уже куда более раскованно. ‎ ‎Му Цин задерживает дыхание, не в силах отвести взгляд. Чужие прикосновения горячие, влажные и ещё не до конца привычные, так что он прослеживает дорожку из поцелуев до сгиба локтя и обратно, с трудом сдерживая дрожь. Но стоит Фэн Синю приоткрыть губы, касаясь языком подушечек пальцев, он издаёт сдавленный высокий звук, кажущийся оглушительным в ночной тишине сада, и отдергивает руку. ‎ ‎Му Цин запрокидывает голову, и звёзды плывут перед глазами, пока он пытается привести сердцебиение в норму. Но разве можно хоть что-то говорить о нормах, когда дело касается Фэн Синя? ‎ ‎Пальцы, натертые тетивой, дразняще проводят по шее и сразу скользят под ворот рубахи, распахивая его и открывая прохладному воздуху ключицы. Хоть они не виделись всего одну ночь, Фэн Синь отчаянно жаждет близости — это заметно по тяжелому дыханию и языку, то и дело смачивающему пересохшие губы. Му Цин сам толкается вверх, соединяя их эрекции, чтобы показать, что нежничать с ним не нужно. ‎ ‎Фэн Синь стонет, и этот низкий, хриплый звук посылает по телу мурашки. Внезапно смущаясь своего порыва, Му Цин произносит первое, что приходит на ум. ‎ ‎— Какое ещё самосовершенствование, если я его тебе отдал? ‎ ‎— Да, отдал. — Тот вдруг растягивает губы в такой самодовольной улыбке, что Му Цин вместо воздуха хватает ртом пустоту. — Но ты же начал новое и в контексте вечности потерял лишь крупицы. А представь, прошло бы лет восемьсот — вот тогда было бы действительно обидно. ‎ ‎Не было бы, — проносится в голове у Му Цина. С тобой не было бы. ‎ ‎Но он скорее разрешит Фэн Синю в самом деле вломиться в служебные покои, чем скажет это вслух, так что обнимает за шею и целует, отвлекая от болтовни. Фэн Синь раскрывает его губы языком и, заводя руку между телами, пару раз проводит по члену через ткань. И только как следует насладившись чужой реакцией, принимается за шнурки. ‎ ‎Тихий стон растворяется в поцелуе, и Му Цин разводит ноги в стороны, чтобы бесстыдно пропустить между ними желанное тело. Он бы соврал, если бы сказал, что не думал об этом каждый миг с их прошлой ночи. И что не одолжил бы одно из масел Его Высочества, если бы не боялся очередного скандала с воровством. Да и место кажется не совсем подходящим, хоть Му Цин отдал бы многое, чтобы увидеть лицо Фэн Синя, предложи он нечто подобное. ‎ ‎— Мне жаль, что я не могу услышать тебя как следует, — шепчет Фэн Синь, отстраняясь от его губ. Му Цин тут же закусывает их до боли, чтобы этого «как следует» не произошло, ведь с завязками, наконец, покончено, и члена касается прохладный ночной воздух, заставляя задрожать от предвкушения. ‎ ‎А сразу после прохлада сменяется влажным, липким жаром, и Му Цина подбрасывает на траве. ‎ ‎Как же это, демоны побери, приятно. Неужели он правда собирался добровольно отказаться от этого на всю жизнь? Сейчас, вжимаясь носом в изгиб пахнущей рекой шеи, Му Цин не может представить ничего лучше. Кажется, даже мечта о небесах уходит на второй план. Зачем они ему, если в руках Фэн Синя он уже чувствует себя вознесшимся? ‎ ‎— Не думаю, — запоздало бормочет Му Цин, прерываясь после каждого слова, чтобы глотнуть ставшего внезапно раскаленным воздуха, — что тебе бы действительно понравилось, услышь меня ты, а заодно и весь храм в придачу. ‎ ‎— Иногда кажется, что пока ты рядом, мне понравится что угодно. ‎ ‎— Ты… что на тебя вдруг наш— ‎ ‎Фэн Синь сжимает кулак на их членах, и у Му Цина не остается больше разумных слов на языке. Только всхлипы, которые он заглушает, смыкая в отместку зубы где-то на чужой точке пульса. ‎ ‎На людях Фэн Синь грубый и раздражающий. Он спорит с Му Цином, обзывает его, тыкает в ошибки, но уж точно не говорит настолько нежных вещей. И да, Му Цин знает, что нравится ему — Фэн Синь отчётливо дал это понять за весь месяц, что у них был, но… Тот никогда не произносил этого вслух. ‎ ‎А теперь выглядит так, будто намерен высказать за эту ночь все, что копилось в душе, желая довести Му Цина до сердечного приступа. Ладонь Фэн Синя ускоряется, он пропускает головки между пальцев, и Му Цину ничего не остается, как со скулящим звуком притянуть его для очередного поцелуя, чтобы, упаси небеса, не услышать «люблю». Но слышит он кое-что другое. ‎ ‎— Му Цин, можно я… — касается горячий шепот его языка. ‎ ‎— Нет. ‎ ‎— Это… ‎ ‎— Нет, — отрезает Му Цин настолько решительно, насколько это вообще возможно со срывающимся голосом. Ему плевать, о чём Фэн Синь собрался просить. То, что происходит — уже слишком, и он просто… ‎ ‎— А-Цин. ‎ ‎Му Цин хватает его за подбородок, с силой отпихивая от своего лица. ‎ ‎— Не смей меня так называть! ‎ ‎— Почему? Разве наши отношения не предполагают такого? ‎ ‎Когда ему так заглядывают в глаза, Му Цин теряется, не зная, что возразить. Не скажет же он, что никто за всю жизнь не называл его ласково, кроме мамы. Что его не касались даже по-дружески и, конечно, не смотрели таким взглядом, будто Му Цин — единственное, что достойно внимания. Не было никого, кому Му Цин бы позволил. ‎ ‎Да что там, не было никого, кто хотел бы попытаться. ‎ ‎Но Фэн Синь и не ждет ответа. Он оставляет еще один быстрый поцелуй на его губах и с уверенным «хочу кое-что попробовать» спускается ниже. Му Цин пугается раньше, чем понимает, о чем он, но не успевает даже дернуться, как его за бедра крепко прижимают к земле. ‎ ‎Фэн Синь приподнимает край рубахи, щекотя кончиками пальцев низ живота, а после повторяет этот путь языком. Му Цин шипит и неосознанно запутывается ладонью в его все еще влажных волосах. ‎ ‎— Если тебе что-то не понравится, скажи, и я сразу остановлюсь. Но… — Фэн Синь приспускает его штаны и бросает лукавый взгляд. — Насколько я знаю, тебе должно понравиться. ‎ ‎— Оу, правда? — он старательно закатывает глаза, лишь бы не видеть этой картины. — И откуда такие познания? ‎ ‎— Вообще-то, в отличие от вас, я никогда не обязан был держать мысли в чистоте. ‎ ‎— Только мысли? — Он не может противиться вопросу, зреющему на кончике языка, даже если губы Фэн Синя упорно пытаются его отвлечь, рисуя узоры на коже. — А что… что насчет тела? Таких обетов ты тоже не давал. ‎ ‎Видимо, искренний интерес в голосе все же выдает его, потому что Фэн Синь удивлённо вскидывает голову. ‎ ‎— Ты… Спрашиваешь, был ли я с кем-то еще? ‎ ‎Что ж, теперь, когда вопрос поставлен таким образом… Му Цин облажался. ‎ ‎— Да мне плевать! Он состраивает самое равнодушное выражение лица, но по глазам видит, что Фэн Синь впервые безошибочно угадал чужие чувства. Эту проницательность да в правильное русло — может, и уберегли бы уши Се Ляня от незатихающих ссор. ‎ ‎— Не глупи. Зачем мне другие, когда я с самой первой встречи смотрел лишь на тебя. ‎ ‎— Я же сказал, что мне без разницы! Хоть с половиной дворца ложе раздели, сейчас ты мой, — выпаливает Му Цин, и осознание, какая глупость только что вылетела из его рта, заставляет густо покраснеть. ‎ ‎Фэн Синь же выглядит невероятно счастливым. ‎ ‎— Да. Твой. ‎ ‎Это все ноющее возбуждение виновато, не иначе. Оно требует к себе срочного внимания и плохо сказывается на способности соображать. ‎ ‎Поэтому Му Цин возвращает хватку на волосах и нетерпеливо ерзает. ‎ ‎— В этом был твой план? Замучить меня разговорами, чтобы я в конце концов согласился на твои отвратительные идеи? ‎ ‎— А он работает? — Глаза загораются предвкушением, и Фэн Синь совсем уж бесстыдно облизывается. ‎ ‎— Да, так что заткнись уже и займись де— ‎ ‎Му Цин упирается пятками ботинок в траву и давится стоном. Фэн Синь будто касается оголенных нервов, посылает волны к самым глубоким уголкам души, нажимая на кнопки такого наслаждения, о котором сам Му Цин и не подозревал. ‎ ‎Боги, если он думал, что всё, что было до этого, похоже на вознесение, то теперь он, вероятно, умер, оборвав цикл перерождений, раз может испытывать что-то настолько неземное. ‎ ‎Фэн Синь плотнее сжимает губы и на пробу двигает головой. Перед глазами темнеет, звезды и верхушки цветущих деревьев смазываются, превращаясь в густую пустоту. Му Цин выгибается, не зная, за что схватиться, чтобы удержать контроль, и только тянет чужие пряди сильнее. ‎ ‎Сквозь дурманящий туман ощущений приходит понимание, что не чувствует он не только пальцев, но и всего тела, не чувствует положения в пространстве. Он будто распался на мириады получающих удовольствие частиц, и иллюзия контроля окончательно распадается вместе с ним. ‎ ‎Фэн Синь удерживает его за бедра, не давая метаться по траве, и удваивает усилия. А Му Цин просто-напросто задыхается. Он запрокидывает голову, и очередной спазм в горле превращается в громкий, надрывный стон. ‎ ‎Они оба замирают. По опустевшей территории монастыря еще мгновение звенит эхо. Му Цин прикусывает язык до боли и сглатывает клокочащее сердце, чувствуя улыбку, прижимающуюся к тазовой косточке. ‎ ‎Он отчаянно хочет возмутиться, отчитать Фэн Синя, чтобы не смел над ним смеяться, но больше не уверен ни в чем, что способно вырваться из его рта сегодня. Поэтому лишь надавливает на его макушку, вслепую заставляя вернуть сжигающее пламя губ, язык или сделать уже хоть что-нибудь, чтобы эта сладкая пытка кончилась. Идеи Фэн Синя всегда невыносимы. ‎ ‎Тот переносит вес на одну руку, тянется второй вперед и плотно накрывает губы Му Цина, вынуждая распахнуть глаза. ‎ ‎— Тише, — выдыхает Фэн Синь прямо на головку, и от этой жаркой волны он снова стонет. Но теперь все вырванные с борьбой крохи воздуха, все бесстыдные звуки уходят глухим мычанием в чужие пальцы. И это, если честно, похоже на противоположность контроля. ‎ ‎Му Цин вскидывает руки, чтобы оторвать от себя наглую ладонь, но Фэн Синь ускоряется, втягивает щёки, и он почти кричит. А потом сдается и накрывает чужую руку своими, вдавливая в себя и кусая за пальцы. Теперь, когда есть только жар, расходящийся кругами вокруг влажных губ, поднимающийся по позвоночнику и скручивающий его в спираль, Му Цин, наоборот, готов молиться, чтобы это не кончалось никогда. ‎ ‎В чуткую темноту не проникает ни единого громкого звука, и Му Цин, как бы абсурдно это ни звучало, вдруг находит успокоение, что он под контролем. Просто впервые в жизни под контролем чужим. ‎ ‎Минусов в Фэн Сине хватает, но он всегда был человеком, на которого не страшно положиться, поэтому Му Цин отпускает себя. Настолько, что забывает предупредить, когда его спина выгибается дугой, а бедра крупно дрожат от освобождения. Но Фэн Синь, вроде, не злится. По крайней мере, он ничего не говорит, а поднять взгляд для Му Цина сейчас — дело невыполнимое. Да и вряд-ли бы он увидел хоть что-то, перед глазами все затопило разноцветными пятнами. ‎ ‎Он лишь замечает, что наконец может дышать, а затем слышит на периферии сознания влажные звуки и чужой хриплый стон. Только когда Фэн Синь принимается приводить его одежду в порядок, Му Цин лениво открывает глаза. ‎ ‎— Вот бы ты всегда таким послушным был, — чуть ли не мурчит Фэн Синь, и справедливо было бы врезать кулаком в его широченную улыбку, вот только у Му Цина нет сил даже цокнуть. ‎ ‎Его перекладывают головой на колени, и он переворачивается, укладываясь поудобнее и утыкаясь носом в живот. Бормочет, приглушаемый тканью: ‎ ‎— А мне казалось, ты хотел меня услышать. ‎ ‎— И мне понравилось, что я смог, — протягивает Фэн Синь, не иначе как нарываясь на удар. — Но подумал, ты точно меня убьешь, как придешь в себя. ‎ ‎— В кои-то веки правильно подумал, — Му Цин обхватывает его талию в кольцо и прижимается ближе. — Так же хочу попробовать, как ты сегодня… В следующий раз я это сделаю, понял? ‎ ‎Ладонь, поглаживающая его по волосам, на мгновение замирает. ‎ ‎— …Понял. ‎ ‎— Вот и славно, — последнее, что шепчет Му Цин, прежде чем провалиться в пустоту. ‎ ‎Когда он открывает глаза, Фэн Синь все еще перебирает его пряди, вот только мгла рассеялась, уступив место влажной дымке, поднимающейся над травой. Му Цин зевает и пытается проморгаться, а перевернувшись, утыкается взглядом в розовеющие на фоне светлого неба лепестки. ‎ ‎— Почти рассвет, — мягко говорит Фэн Синь, и голос его переливается, будто трель зеленушек на ветках вишни. Когда растворяется темнота, вслед за ней уходит и необходимость шептать, и волнение быть пойманными. В такие моменты всегда остается лишь тотальное умиротворение. ‎ ‎Но сегодня Му Цин хмурится. ‎ ‎— Почему ты не разбудил меня? ‎ ‎Фэн Синь с улыбкой наклоняется и целует его в кончик носа. ‎ ‎— У меня кое-что для тебя есть, — уходит он от ответа, и на его ладони появляется горстка конфеток в тутовой бумаге. ‎ ‎Му Цин приподнимается, а вместе с ним и его брови, когда он берет один из круглешков в руки. ‎ ‎— Сахарные шарики? ‎ ‎— Да, эм… Увидел их на прилавке и подумал, что… что тебе может понравиться. ‎ ‎Му Цин вертит конфету в пальцах, не зная, что ответить. Для него, бедняка, у которого и чашки риса не всегда оставалось к ужину, они — настоящая роскошь. Даже сейчас он всё до последней монеты отсылает матери и не допускает мысли потратиться на собственные удовольствия. Для Фэн Синя же это наверняка самая непримечательная из сладостей. ‎ ‎Му Цин сглатывает. От этой мысли сразу чешутся кончики пальцев и хочется выплюнуть что-нибудь эдакое. ‎ ‎— Я заметил, что ты равнодушен ко всем торговцам, но вот на сладкое смотришь всегда. ‎ ‎Он… Му Цин правда выглядит так жалко, пуская слюни на еду? Тем более на ту, которой в аскетичных условиях храма ему не позволено. Этим он, наверное, заставил каждого смеяться над своим положением, и неудивительно, что даже Фэн Синь… ‎ ‎Поднимая глаза, Му Цин замечает кончики его ушей, окрашенные в тон лепестков, и все глупые мысли сразу покидают голову. Тот наверняка мог купить что угодно, хоть танхулу, хоть орехи в меду, но специально выбрал самое простое. ‎ ‎Иногда даже Фэн Синь умеет понимать людей. ‎— Спасибо, — в конце концов говорит Му Цин и, слыша облегченный выдох, с трудом сдерживает улыбку. ‎ ‎Чтобы не показаться нетерпеливым дикарем, он раскрывает бумажку как можно медленнее. Янтарный шарик до боли похож на дорогие сердцу глаза, и Му Цин уже знает, о чем будет думать каждый раз, встречаясь с ними взглядом. Кладя сахар в рот, он сохраняет бесстрастный образ, будто не замирает все внутри от предвкушения. Дымная сладость расплывается по языку, заставляя зажмуриться и с трудом перехватить в горле звук удовольствия. ‎Вкус совсем не такой, как он представлял: отличается от свежей сладости фруктов. Это глубокое, иногда с жженой горчинкой чувство, но оно так похоже на то, что испытывает Му Цин к их дарителю. Только поэтому эти круглешки, определенно, лучшее, что ему довелось пробовать. ‎ ‎Фэн Синь завороженно смотрит, как он облизывает губы, а потом ерзает на траве, пока не соединяет их коленки. ‎ ‎— Ну как? ‎ ‎— Сносно, — отвечает Му Цин и сразу тянется за второй. Старается не смотреть на теплую улыбку, которая печет кожу, и смакует сахарные шарики, штучку за штучкой пряча за щекой. Небо постепенно светлеет, расплывается розовым пятном, а Фэн Синь так и сидит, изучая выражение его лица. ‎ ‎Му Цин смущается все больше с каждой минутой, не зная, как должен реагировать. Молча тянется за последней конфетой, но вместо обертки натыкается на Фэн Синя, сталкиваясь с ним пальцами. На Му Цина тут же накатывает облегчение — уж как ругаться с Фэн Синем он знает наверняка, поэтому без раздумий шлёпает по ладони. ‎ ‎— Эй! Сначала даришь, а потом воруешь, так что ли? ‎ ‎— Ты вон целую гору съел, а я и кусочка не успел попробовать, — парирует Фэн Синь, упрямо не убирая руки. — Знал бы, что ты такая жадина… ‎ ‎— Нечего было вместо еды мной любоваться! — Му Цин хмурит брови, делая вид, что не его щеки предательски вспыхивают от этих слов, и пытается перехватить конфетку. ‎ Но Фэн Синь защищает ее, будто стратегический пункт в разгаре сражения, даже если глаза сверкают озорством. ‎ ‎Му Цин фыркает. ‎ ‎— А сам ещё говорил, что тебе для меня ничего не жалко. Оно и видно. ‎ ‎— Да как я мог такую чепуху сказать? — закатывает глаза Фэн Синь, и подобную наглость уж точно никак нельзя стерпеть. ‎ ‎— Ах так? — он делает выпад, отталкиваясь коленом от земли и прыгая на Фэн Синя, будто шипящая кошка. Пользуясь секундным замешательством, он ударяет по чужому кулаку ребром ладони, и конфетка выпадает, прокатываясь по траве. ‎ ‎Му Цин, оказавшись сверху, сжимает бедрами его бока, чтобы не дернулся, и хватает шарик. Спешно распаковывает и прячет во рту, победно поднимая уголок губ. ‎ ‎Но он не учел одного. Фэн Синь — точно не тот человек, что может легко сдаться. ‎ ‎Он подхватывает Му Цина за талию и перекатывается, нависая над его лицом. Му Цин не успевает дернуться, как пальцы стискивают его подбородок, а настойчивые губы прижимаются, захватывая в поцелуе. Язык Фэн Синя жадно скользит по губам, раскрывая их и проталкиваясь глубже, грубо сплетаясь с его, словно в настоящей борьбе. ‎ ‎Му Цин протестующе мычит, но только и может, что мять одежды на плечах Фэн Синя, пока тот не отрывается. ‎ ‎— Вкусная, — говорит Фэн Синь, облизываясь. — И не только она. ‎ ‎Му Цин прижимает пальцы к губам и заторможенно моргает. Фэн Синь… он забрал конфету! Своровал самым наглым способом из всех существующих. И пока Му Цин теряется в том, что следует чувствовать, Фэн Синь уже встает и протягивает ему руку. ‎ ‎— Пора идти. ‎ ‎Они возвращаются к началу сада с промокшими от росы штанинами. Му Цин плетется чуть позади, недовольно ведя плечами, потому что успел изваляться во влажной траве весь, и теперь холодными мурашками покрываются не только ноги. ‎ ‎Первые лучи выглядывают из-за горизонта, падая на затылок Фэн Синя оранжевыми бликами. Совсем скоро спокойствие разобьется о звон колокола, и территория наполнится снующими туда-сюда монахами и слугами, зазвенят мечи в тренировочных сражениях, зашумит вольными разговорами вишневый сад. ‎ ‎Но в этот самый момент это их сад. В целом мире, спящем и безмолвном, есть только шуршащие на ветерке лепестки и они вдвоем: свободные, живые, не успевшие снова разругаться в пух и прах от мирских забот. ‎ ‎Му Цин останавливается. ‎ ‎— Ты должен был меня разбудить. ‎ ‎Обернувшись и завидев его необычную понурость, Фэн Синь замирает тоже. Качает головой. ‎ ‎— Ты потом весь день снова бы носом клевал. Полы метешь, одежду стираешь, воду таскаешь — присесть некогда. А помочь тебе не даешь. ‎ ‎— Не даю, но тебе ведь все равно плевать, — припоминает он вечернюю сцену. ‎ ‎Фэн Синь вздыхает и подходит ближе, пытаясь взять его за руку, но Му Цин, упрямый, как маленький ребенок, прячет ее за спину. ‎ ‎— Му Цин, я не хочу потом винить себя в твоем плохом самочувствии. ‎ ‎— А я не хочу так глупо пропускать нашу… — он осекается и спешно опускает взгляд, лишь бы не видеть ласковой улыбки на губах Фэн Синя. ‎ ‎— Так говоришь, будто я не ошиваюсь где-то рядом целыми днями. ‎ ‎— Ты знаешь, это не то же самое. ‎ ‎— Знаю. Но просто помни, что каждый раз, когда я смотрю на тебя, хочу украсть, чтобы остаться только вдвоем. Украсть даже у Его Высочества. — Фэн Синь снова тянется к его ладони, и на этот раз Му Цин цокает, но позволяет. — Ты вообще касаешься его в сотню раз больше, чем меня. ‎ ‎Пальцы ласкают костяшки Му Цина с таким трепетом, что он, несмотря на свои глупые протесты, не может представить, как отпустить Фэн Синя от себя даже на шаг. ‎ ‎— Если я буду об этом помнить, как ты просишь, то Его Высочество точно все поймет в первую же секунду. ‎ ‎— Ну и пусть. Может, если он узнает, ты сможешь касаться меня больше. ‎— Я коснусь тебя только кулаком об нос. ‎ ‎Фэн Синь наклоняется и щекочет смехом его щеку. ‎ ‎— Знаешь, может этого я и добиваюсь, когда тебя злю. Удары все же лучше, чем ничего. ‎ ‎Му Цин с трудом сдерживается, чтобы не крикнуть: «я так и знал!» Фэн Синь никогда не скупился на глупости, еще и настолько очевидно раздражающие, что невозможно было поверить, будто он не знал, какой будет реакция. А теперь оказывается, любое внимание хорошо, так? ‎ ‎Многие из их ссор вдруг раскрываются с новой стороны. ‎ ‎— Лучше? — Му Цин ухмыляется. — Я тебя услышал. Теперь увещевания Его Высочества меня не остановят, раз у тебя подобного рода пристрастия. ‎ ‎— Пристрастия? Я никогда не просил бить себя в постели. ‎ ‎— Может стоило бы начать? ‎ ‎— Боюсь, по моим побоям все точно узнают, где ты пропадаешь по ночам. ‎ ‎Му Цин чувствует ладонь на своей талии и ластится ближе. Продлить бы это утро, или еще лучше застопорить навсегда, чтобы Фэн Синь не прекращал так его касаться, так с ним говорить. И смотреть настолько согревающим взглядом, что любые солнечные лучи в сравнении с ним меркнут. ‎ ‎— Зато это больше будет похоже на тренировки, чем то, чем мы тут занимаемся. ‎ ‎Му Цин видит улыбку, чувствует тяжесть взгляда на своих губах. Замечает, как движется кадык Фэн Синя, когда тот сглатывает. Он проводит кончиками пальцев по чужой щеке, скользит к подбородку и сам поддается вперед, почти преодолевая расстояние, как… ‎ ‎Бам. Бам. Бам. ‎ ‎Оба вздрагивают, отпуская друг друга из объятий. И оба знают, что звон колокола для них означает. Сегодня они припозднились: солнце уже взошло, и скоро монахи высыплются из спален на общий молебен. Так что стоит поторопиться, разбежаться по разным комнатам и ждать следующей ночи, чтобы посмотреть друг на друга без выстроенных приличий. Или, в их случае, надуманной злости. ‎Фэн Синь, однако, не выдерживает и все равно утягивает его в поцелуй под стальной рокот, от которого с непривычки вибрируют перепонки. ‎ ‎— Поспи немного, пока я собираю Его Высочество, — сбивчиво проговаривает Му Цин, оглядываясь. — Да и на молитве мы сами управимся, не приходи. ‎ ‎— Так и знал, что ты от меня отдохнуть захочешь, — Фэн Синь фыркает и напоследок целует его в лоб, начиная отдаляться, чтобы выйти из сада с противоположной стороны. ‎ ‎Вот так просто. Уходит, не оглянувшись, не сказав то, на что намекал всю ночь. Даже не попытавшись. И к чему тогда это все? Разве Му Цин столько часов волновался напрасно? Или тот в спешке просто забыл со своей дырявой головой? ‎ ‎— Фэн Синь, — зовет он, вынуждая повернуться. Мнет в пальцах ткань одеяний. — Ты… ничего не хочешь мне сказать? ‎ ‎Фэн Синь серьезно нахмуривается, будто изо всех сил пытается понять намек, но в конце концов отрицательно мотает головой. ‎ ‎Да что ты будешь делать! Он в самом деле просто издевался над Му Цином своими глупыми смущающими словами? А как же серьезные намерения, новый шаг в отношениях? Му Цин, между прочим, отдал ему обеты, отдал контроль, да даже… Позволил такие непотребства, при мысли о которых стыдом полыхает лицо. А этот трус… Даже не может признаться! И плевать, что только несколько часов назад Му Цин собирался заткнуть его силой, если тот вдруг решится. ‎ ‎Видимо, как обычно, все придется делать самому. ‎ ‎С каждым мгновением лицо Фэн Синя становится все более недоуменным, пока он смотрит на сошедшиеся у переносицы брови. ‎ ‎— Что? Что опять такое? Скажи человеческим языком быстрее, а то… ‎ ‎— Я л-люблю тебя, — зажмурившись, выпаливает Му Цин и, не дожидаясь чужой реакции, бросается в сторону покоев принца. Он уже слышит первые голоса в отдалении, а еще одного разговора про его «ночные дела» Му Цин просто не вынесет. ‎ ‎И если Се Лянь хочет начать этот разговор снова, когда за обедом Фэн Синь в пустоту бросает «я тоже», а Му Цин давится, багровея вовсе не от застрявшего в горле куска, то что ж… Ему хотя бы хватает милосердия этого не делать.