Я хочу быть с тобой.

Честер добивался её долго. Три года. Три долгих года с того самого дня, когда он впервые переступил порог магазинчика, где она работала. Зашёл за шоколадкой для сестры, увидел девушку с зелёными волосами за прилавком и забыл, зачем пришёл. Она подняла на него глаза — холодные, чужие, с лёгким прищуром. Он взял первую попавшуюся плитку, расплатился и вышел на улицу с чувством, будто только что случилось что-то важное. С тех пор он приходил каждый день. Мэнди работала в этом магазине с восемнадцати. Обожала запах карамели и какао, который пропитывал форму насквозь. Обожала ровные ряды конфет в прозрачных банках, тяжёлые коробки с трюфелями, блестящие обёртки молочного шоколада. Она знала о сладостях всё: процент какао в каждой плитке, какая начинка лучше всего раскрывается с чаем, какие конфеты привозят только раз в году и уходят за час. Честер появлялся в магазине с завидной регулярностью. Задавал вопросы, на которые сам знал ответы. Подходил к прилавку с улыбкой, от которой хотелось закатить глаза. Спрашивал, что она посоветует. Она отвечала сквозь зубы, тыкала пальцем в витрину. Он улыбался и уходил, чтобы вернуться на следующий день. Через месяц он устроился к ним грузчиком. Она закатила глаза, увидев его в подсобке. Он пожал плечами с той самой улыбкой. Она ушла в зал, но знала, что он смотрит вслед. Он таскал коробки, расставлял товар, подметал пол. И всегда оказывался рядом. То спросит, где лежит молочный шоколад. То попросит помочь донести тяжёлое. То просто встанет рядом и будет молчать, пока она перебирает витрину. Она не прогоняла. Он узнал о ней всё. Что она ненавидит, когда трогают её волосы. Что любит тёмный шоколад с мятой. Что у неё проблемы с кредитами. Что она улыбается по-настоящему только тогда, когда думает, что никто не видит. Он видел. Однажды он закрыл её кредиты. Просто пришёл в банк и оплатил. Она узнала через полгода, когда пришло письмо. Ворвалась к нему в подсобку с трясущимися руками. Он только пожал плечами. Она смотрела на него и не знала, что сказать. В груди что-то щемило. Он оставлял на её столе плитку любимого шоколада с короткими записками. Приходил в её смену с кофе и пирожным. Сидел с ней до закрытия, помогая перебирать товар, хотя его смена давно закончилась. Они смотрели фильмы на её телефоне в подсобке, когда не было покупателей. Она приносила наушники, делилась одним. Он слушал её музыку, она — его. Иногда они молчали, и это молчание было тёплым. Он покупал ей всё, что она хотела. Дорогую коробку конфет, на которую она засмотрелась в витрине. Бельгийский шоколад с настоящей ванилью, о котором она обмолвилась однажды. Она привыкла. И это было страшно. Три года его улыбок, его дурацких шуток, его молчаливого присутствия рядом. Три года она делала вид, что её это не трогает. Три года запрещала себе думать о нём по ночам, запрещала ждать его появления по утрам. А потом они начали жить вместе. Сначала он оставался ночевать после поздних смен. Потом привёз зубную щётку. Потом его вещи заняли полку в шкафу. Она ворчала, но не прогоняла. Утром он делал ей кофе, вечером она ждала его с работы. Иногда они лежали в темноте и молчали, и это было лучше любого шоколада. Она никогда не говорила ему о своих чувствах. Слишком гордая. Слишком боялась признать, что проиграла. Но он знал. Она видела это в его глазах. А потом он заболел. Сильно, по-настоящему. Температура под сорок, слабость, ломота. Он, всегда весёлый, всегда активный, превратился в ребёнка. Ныл, капризничал, требовал внимания. Она злилась, но сидела рядом, поправляла одеяло, мерила температуру. Гладила по голове. В тот вечер он попросился в душ. Она помогла ему дойти, оставила одного, вернулась на кухню готовить бульон. Телефон Честера остался на тумбочке. Она не хотела смотреть. Но экран загорелся, и она машинально глянула. Групповой чат. Сообщение от друга. Она замерла. Воздух кончился. В комнате стало вдруг очень тихо. Пальцы сами потянулись к телефону. Она открыла чат, листая вверх, назад, читая сообщения за месяцы, за годы. Спор. Это был спор. Три года назад они поспорили в баре, что он не сможет её охмурить. Что она слишком холодная, слишком неприступная. А он поспорил, что сможет. Что влюбит в себя зелёноволосую недотрогу. Ставка была смешной. Бутылка виски. Пара тысяч. Закрытые кредиты. Шоколадки по утрам. Забота. Терпение. Два наушника для двоих. Фильмы в подсобке. Совместное утро. Полка в шкафу. Всё это было частью спора. Самое первое сообщение датировалось тем самым днём, когда он впервые пришёл в магазин. Она положила телефон на место. Села на диван и посмотрела в стену. Лицо не изменило выражения. Она слишком хорошо умела держать лицо. Но внутри что-то оборвалось, упало в пустоту, разбилось на тысячи осколков. Слёзы потекли по щекам. Она даже не заметила, когда. В ванной шумела вода. Он мылся, не зная, что её мир только что рухнул. Вода перестала шуметь. Она вытерла слёзы рукавом, села ровно, сделала глубокий вдох. Он вышел из ванной, завёрнутый в полотенце, с мокрыми волосами и счастливой улыбкой. Подошёл, чмокнул её в макушку и упал на диван рядом. Потянулся, зевнул, положил голову ей на колени. Она сидела. Смотрела на его мокрые волосы, на расслабленное лицо, на улыбку, которая всегда делала её слабее. И молчала. Он засыпал, что-то бормоча. Она гладила его по голове и смотрела в стену. Когда он заснул, она аккуратно убрала его голову, подложила подушку. Встала, оделась. Взяла телефон, зарядку, ключи. Посмотрела на него в последний раз. На столе лежала плитка её любимого шоколада с мятой — он купил её вчера. Она взяла её, повертела в руках, положила обратно. Вышла, тихо закрыв за собой дверь. В груди было пусто. И больно. И так, будто её предали не сегодня, а три года назад. За окном светало. Город просыпался. А она стояла на лестничной клетке, прижимая к груди телефон, и не знала, куда идти. Потому что три года её жизни только что превратились в пыль.