узоры

В подвале замка было холодно и сыро. Свет от одной тусклой лампочки еле-еле освещал камеру. Джокер сидел на железной койке, руки всё ещё в наручниках, пристёгнутых к стене. Лицо у него было в синяках, губа разбита, но он всё равно улыбался. Как будто ему было весело. Пик вошёл первым. За ним — Рикардо. Дверь за ними закрыли на тяжёлый замок. Пик встал прямо напротив Джокера, руки в карманах, взгляд тяжёлый. Пик: — Говори. Джокер поднял голову и хихикнул. Джокер: — Ой, какой ты прямой. Без «здравствуй», без «как дела». Сразу в дело. Мне нравится. Пик не улыбнулся. Просто смотрел. Пик: — Сколько ты следил за Вару? Джокер моргнул. Потом засмеялся громче. Джокер: — Ого. Уже знаешь? Быстро вы. Ну ладно… давно. Очень давно. Месяцев шесть, наверное. Или семь. Я даже не считал. Рикардо тихо спросил из-за спины Пика. Рикардо: — Зачем? Джокер посмотрел на него, потом снова на Пика. Глаза блестели. Джокер: — Потому что он интересный. Нет, не просто интересный. Он… особенный. Эти зелёные волосы, эта наглая улыбка, как он всех бесит и сам ржёт над этим. Он как я. Только помоложе и послабее. Я за ним везде ходил. Когда он в городе шатался, когда в замке по коридорам бегал, когда с девчонками трепался. Я даже знал, в каком кафе он любит кофе брать по утрам. Сидел на крыше напротив и смотрел. Пик сжал челюсть. Пик: — И письма. Джокер кивнул с удовольствием. Джокер: — Ага, письма. Сначала просто смотрел. А потом решил — надо ему сказать, какой он классный. Первое письмо пришло месяца два назад. Я написал: «Как мило, что сегодня ты не надел джинсы, хотя хотел. А выбрал тот чёрный костюм. Тебе в нём так идёт». Он тогда на улице стоял, письмо в кармане нашёл и аж мурашками покрылся. Я видел. Я всегда рядом был. Пик молчал. Но кулаки в карманах сжались сильнее. Джокер продолжал, будто рассказывал смешную историю: Джокер: — Потом ещё письма. «Сегодня ты опять с Эммой спорил, так забавно было. А когда ты смеялся — у тебя ямочки на щеках появляются. Я бы их пальцем потрогал». Или «Знаешь, когда ты один в комнате сидишь и рисуешь эти свои глупые картинки — ты такой красивый. Я бы посмотрел ближе». Он каждый раз эти письма рвал и матерился. Но я видел, как он потом оглядывается. Боялся. Это было так сладко. Рикардо: — Ты сталкер. Джокер: — Ой, ну какое грубое слово. Я просто… обожал его. Издалека. А потом захотел ближе. Захотел, чтобы он был только мой. Чтобы я мог трогать эти волосы, резать кожу и смотреть, как он дёргается. Я даже фантазировал, что сделаю с его телом, когда поймаю. Нарисовал бы на нём всё, что захочу. Каждую косточку, каждую жилку. Чтобы он навсегда помнил, кто его любит по-настоящему. Пик сделал шаг вперёд. Голос стал ниже. Пик: — Ты его пугал. Он мне показывал пару писем. Говорил, что какой-то псих пишет. А ты всё это время был рядом. Джокер улыбнулся шире, хотя губа опять начала кровить. Джокер: — Конечно был. Я даже знал, когда он спит, когда в душ идёт, когда с тобой ругается. Я ждал момента. А потом просто взял и забрал. Потому что хватит смотреть. Хватит писать. Хотел, чтобы он был у меня. Только у меня. Пик стоял и смотрел на него. Долго. Потом тихо сказал: Пик: — Ты больной. Джокер: — Может быть. Но зато честный. А ты? Ты его тоже любишь по-своему. Только не признаёшься. Я хоть не скрываю. Пик развернулся к двери. Пик: — Рикардо. Пусть сидит здесь. Без еды. Без воды. Пока я не скажу. И пусть думает о том, что я с ним сделаю потом. Рикардо кивнул. Когда они вышли, Джокер крикнул им вслед: Джокер: — Передайте Вару привет! Скажите, что я по нему скучаю! И что его волосы до сих пор пахнут зелёным чаем! Дверь захлопнулась. В коридоре Пик остановился. Постоял секунду, потом ударил кулаком по стене. Раз, другой. Костяшки сразу покраснели. Пик: — Шесть месяцев… этот ублюдок следил за ним шесть месяцев. Рикардо стоял рядом, молчал. Пик: — Вару ничего не говорил. Только пару раз показал письма и сказал «какой-то придурок». А я думал — ерунда. Фанат какой-нибудь. Рикардо: — Теперь знаешь. Пик кивнул. Вытер руку о штаны. Пик: — Я ему расскажу. Когда проснётся. Пусть знает, от кого прятался всё это время. Они пошли вверх по лестнице. А в камере Джокер тихо напевал себе под нос какую-то дурацкую песенку. И улыбался в темноту.

***Ночь***

Ночь была тихой. Слишком тихой. Дождь кончился час назад, и теперь только ветер иногда шуршал за окном. В замке все уже спали — или делали вид, что спят. Вару лежал в медицинской комнате под капельницей, Хелен сидела рядом и дремала в кресле. Эмма с Року ушли к себе, Рикардо пошёл проверить, как там Джокер в подвале. А Пик сидел в своих покоях один. Он не зажигал свет. Только одна лампа на столе горела тускло, бросая длинные тени на стены. На столе лежала стопка тех самых писем — те, что Вару показывал раньше, и новые, которые стража нашла в театре у Джокера. Пик даже не открывал их заново. Просто смотрел. Шесть месяцев. Шесть чёртовых месяцев этот псих следил за Вару. Каждый день. Каждую минуту. Знал, что он ест на завтрак, как спорит с Эммой, когда ругается с Пиком, когда один сидит и рисует свои дурацкие скетчи. Знал, во что Вару одевается по утрам. Знал, когда он идёт в душ. Знал, когда переодевается. От этой мысли у Пика внутри всё переворачивалось. Он откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Руки лежали на подлокотниках, пальцы медленно сжимались и разжимались. «Какого хрена, — думал он. — Какого хрена этот урод столько времени торчал где-то рядом? Прятался за углом, смотрел в окна, подглядывал. Видел, как Вару снимает рубашку после тренировки. Как стоит под душем. Как ложится спать в одних штанах, потому что жарко. Видел всё это дерьмо и улыбался своей больной улыбкой». Пик почувствовал, как в груди закипает что-то горячее и тяжёлое. Не просто злость. Злость была всегда — на Джокера, на угрозы, на порезы. Но сейчас это было другое. Это было как укол в самое больное место. Ревность. Он сам себе в этом не признавался толком. Никогда не говорил вслух. Вару — его валет, его правая рука, его вечный геморрой, который почему-то стал частью жизни. Они ругались, дрались, мирились, снова ругались. Но Вару был его. Только его. Никто не имел права смотреть на него так, как смотрел Джокер. Никто не имел права знать его привычки лучше, чем Пик. Никто не имел права фантазировать о том, что будет делать с его телом. Пик резко встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна. Открыл его настежь — холодный воздух ударил в лицо. Хорошо. Хоть немного остудит. Пик сжал подоконник так, что дерево скрипнуло. «Этот ублюдок видел его голым. Видел, как он спит. Как дышит. Как улыбается во сне. Видел всё то, что я…» Он осёкся. Даже в мыслях не хотел заканчивать. Потому что да. Он ревновал. Чёрт возьми, он ревновал. Не к тому, что Джокер трогал Вару — он его резал, а не ласкал. А к тому, что Джокер знал о Вару больше, чем положено. Знал детали, которые Пик сам иногда пропускал. Знал, как Вару морщится, когда кофе слишком горячий. Как он тянется по утрам, как хрустят позвонки. Как он иногда напевает под нос какую-то дурацкую мелодию, когда думает, что один. Пик закрыл глаза. Выдохнул. «Если бы я знал раньше… я бы его уже тогда прикончил. Не ждал бы, пока он полезет с ножом».(ага сидим и верим:_) Он вернулся к столу. Взял одно из писем. Развернул. Почерк аккуратный, почти красивый. «Ты сегодня так мило злился на Пика. Глаза горят, щёки красные. Хочу, чтобы ты так же злился на меня. Хочу видеть, как ты дёргаешься, когда я провожу лезвием по твоей шее. Медленно. Очень медленно». Пик скомкал бумагу. Бросил в камин. Даже не зажёг — просто смотрел, как она лежит там чёрным комком. Он не знал, что делать с этой ревностью. Она жгла внутри, как кислота. Он не умел с ней справляться. Никогда не умел. Обычно он просто бил кулаком по чему-нибудь или по кому-нибудь. Но сейчас бить было некого. Джокер сидел в подвале, Вару спал в медецинской комнате. Пик сел обратно в кресло. Положил голову на руки. «Проснёшься — расскажу тебе всё. Про письма. Про слежку. Про то, что он видел тебя… таким. И если ты скажешь хоть слово, что тебе было страшно — я спущусь вниз и сломаю ему всё, что можно сломать». Он сидел так долго. Смотрел в темноту. Думал о зелёных волосах, о наглой ухмылке, о том, как Вару всегда лезет в драку первым и потом орёт «Пик, помоги, блин!». Думал о том, что этот придурок теперь весь в шрамах. И что эти шрамы — от того, кто смотрел на него слишком долго и слишком близко. Пик тихо выругался в пустоту. Пик: — Сука… шесть месяцев. И больше ничего не сказал. Просто сидел и ждал утра. Ждал, когда Вару откроет глаза и скажет что-нибудь дурацкое. Тогда, может, эта тяжесть в груди хоть немного отпустит.