Инён

Ким Чун Хо сидел в чонча. Спина его оставалась прямой, точно клинок, прочно вошедший в ножны. На низком столике из темного дерева дымился чайник из небесно-голубого селадона. Тонкие струйки пара медленно поднимались вверх и бесследно таяли в воздухе. Перед ним застыли три чашки: две стояли открытыми бутонами, а третья была перевернута вниз дном. Тэхён медленно шагнул на настил. Дерево отозвалось скрипом. — Садись, — позвал Чун Хо старшего сына. Опустившись на циновку напротив отца, юноша поджал под себя ноги и спрятал руки под стол, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки. Резные деревянные перила отбрасывали на пол беседки причудливые тени в виде клеток из переплетенных ветвей и иероглифов. Тэхён сидел внутри этой тени, и она ложилась на его лицо черными полосами, как решетка. Отец смотрел на сына долго и изучающе. Взглядом скользил по лицу и плечам, отмечая идеальную осанку, которую Тэхён сохранял вопреки недавним ранам. Месяца должно было хватить, чтобы тяжелые удары затянулись, хотя шрамы теперь останутся с ним до конца дней. Чун Хо неспешно разлил чай и подвинул чашку сыну. — Пей. Тэхён принял её обеими руками, как учили с детства. Чувствовал ладонями тепло тонкого фарфора, вдохнул терпкий аромат, и сделал первый глоток с должным почтением. — Я думал о будущем, — заговорил Чун Хо, глядя на дымящийся чайник. — О твоем будущем и о чести нашего рода. Тэхён поставил чашку на поверхность стола. — Тебе двадцать четыре года, — продолжал отец всё тем же ровным, размеренным тоном. — В этом возрасте мужчина обязан заботиться о продолжении династии. Я подобрал тебе невесту. Это дочь Кан Чхоль Сона, главного советника. Хороший род, безупречная кровь. Девушка обучена этикету, стихам и музыке. Ей шестнадцать лет, и мы сыграем свадьбу при первой возможности. — Свадьба? — переспросил юноша. — Отец, о какой свадьбе вы говорите? — О той, что должна была состояться еще два года назад. Я был слишком снисходителен к твоим отлучкам и оправданиям. Раньше верил, что ты должен созреть сам, но теперь вижу, что эта была ошибка. — Я не могу пойти на это, — выдохнул Тэхён. — Ты должен. — А как же Чонгук? — голос Тэхёна стал тише, но в нем прорезалось отчаяние. Он никогда не умел сохранять безразличие, когда речь заходила о младшем брате. Чун Хо медленно отпил из своей чашки и поставил её обратно. И только выждав долгую паузу, ответил: — Чонгук отправится в храм Попчуса на горе Соннисан. Там строгий устав и мудрые наставники. В этой обители он будет молиться и изучать сутры. Это единственный способ искупить грех, который вы оба навлекли на нашу семью. — Попчуса… — юноша повторил название как приговор. — Но он же стоит высоко в горах. Там снег лежит до самого лета. Там холод… — Там он будет отрезан от мира, — перебил отец. — И далеко от тебя. — Вы хотите запереть его в горах навсегда? — Я хочу, чтобы он научился жить без тебя. Так же, как ты должен научиться жить без него. Лучше гор места не сыщешь. Там даже эхо не возвращается. — Ему восемнадцать! Он никогда не жил один. Он до смерти боится темноты и холода. Вы разве забыли, как ваш сын плакал в детстве, когда его оставляли одного в темной комнате? Неужели вы забыли? — Я всё помню. И именно поэтому Чонгук уедет. В храме научится силе. Тэхён так сильно сжал край столика, что дерево жалобно застонало. Чашки на столе дрогнули, и темные капли чая расплескались по полированной поверхности. Чун Хо лишь мельком взглянул на пятна, не меняя выражения лица. — Силе? — выдохнул Тэхён, забыв о самообладании. — Вы обрекаете мальчика на жизнь в келье, где зимой вода замерзает в чашках. Его будут будить затемно, заставлять бить земные поклоны до крови на коленях и кормить лишь пустым рисом. Вы знаете, что такое Попчуса в морозы? Пронизывающий ветер проходит сквозь стены. Он будет мерзнуть, будет болеть. И там не будет никого, кто бы мог его согреть. Чун Хо молчал. Лишь глубокие желваки под кожей выдавали его напряжение. — А еда? Он с детства не мог проглотить пресную кашу, — продолжал Тэхён, задыхаясь от горечи.— Вы заставите его годами жевать овощи без соли и масла? — Привыкнет, — отрезал мужчина. — К чему? К пронизывающей стуже? К вечному голоду? Или к тому, что теперь совсем один? Я знаю его сердце. Чонгук не создан для тишины стен. Он расцветает, когда его обнимают, когда гладят по голове и шепчут добрые слова перед сном. Ваш сын просто сойдет там с ума. Вы отнимаете у него саму жизнь. — Это ты отнял её первым, — голос отца натянулся, словно тетива. — Ты лишил его права на достойное имя, на жену и продолжение рода. На всё, что делает мужчину мужчиной. Тэхён подался вперед, заглядывая отцу в глаза. — Вы верите, что Будда заменит ему человеческое тепло? Думаете, сутры согреют его в те ночи, когда он будет просыпаться от кошмаров и тянуть руки к пустоте? — В храме его окружат наставники… — Наставники! — перебил Тэхён. — Чужие люди в темных рясах. Они будут день за днем вбивать в него, что его чувства скверна. Что его любовь — тяжкий грех. Они станут вытравливать из него всё, что связывало его со мной, точно грязь из старого дома. И каждый раз, когда ему скажут: «Твой брат — твое проклятие», он будет покорно склонять голову. А ночью плакать в подушку, потому что нельзя выжечь из души то, что стало её частью. Наступила долгая, тягучая тишина. Ветер всколыхнул листву деревьев, и их шелест показался шепотом невидимых свидетелей этого позора. — Ты всё сказал? — сухо спросил отец. Тэхён перевел дыхание. — Нет, не всё. Вы убеждаете себя, что спасаете его душу, но на самом деле вы обрекаете его на медленную смерть. Чонгук будет угасать в горах, как свеча, которой перекрыли воздух. И вы будете знать об этом. Будете называть это искуплением, но знать, что убийство. — Тэхён понизил голос до хриплого шепота. — Я прошу вас не как наследник. Как человек, который любит его больше жизни… Заприте меня. Сошлите в самую дальнюю провинцию. Убейте. Но не трогайте его. Чун Хо медленно поднялся. Его длинная тень накрыла сына, загородив собой мягкий свет весеннего заходящего солнца. — Когда ты сломал ногу в девять лет, я приказал зарезать твоего коня. Ты кричал, что ненавидишь меня, не понимая, что я спасаю тебя от падения, которое может стать последним. Я и сейчас спасаю. Я обязан уберечь наш род от проклятия, которое вы навлекли своей… — замялся, подбирая слова, — порочной близостью. — Это не проклятие, — Тэхён поднял на него тяжелый взгляд. — Это единственное настоящее, что у нас есть. — У тебя будет иное. Жена, дети, уважение в обществе. — А у него останутся лишь молитвы за мою грешную душу в ледяном храме. — Ты смеешь упрекать меня?! — голос отца внезапно окреп и зазвенел сталью. — Ты, кто превратил брата в подобие женщины? Ты, кто украл у него право на чистую совесть? — Я ничего не крал! — Тэхён вскочил, забыв о боли в спине и о приличиях. — Я дал ему ту любовь, которой он не видел в этом доме. — И поэтому ты решил, что вправе осквернить его тело? — Я взял его душу. Тело лишь последовало за ней. Они стояли друг напротив друга, разделенные невидимой пропастью. Весенний ветер играл полами их ханбоков, принося запахи свежей травы. Чун Хо первым отвел взгляд. Снова сел и коротким жестом велел сыну сделать то же самое. Тэхён подчинился не сразу. Несколько мгновений он смотрел на отца сверху вниз, позволяя себе эту последнюю вольность, а затем медленно опустился на циновку. — Я не желаю вам зла, — произнес тише. — Ни тебе, ни ему. Даже если ты мне не веришь. — Тогда зачем всё это? — Затем, что долг выше чувств. Есть честь рода, память предков и законы, на которых держится мир. Если я закрою глаза сегодня, завтра вас разоблачат другие. И тогда позор превратится в казнь. Для обоих. Я не разрушаю вашу жизнь, Тэхён. Я пытаюсь её сохранить. — Жизнь врозь… Разве это можно назвать жизнью? — Это жизнь, — отрезал Чун Хо. — А то, что было между вами… считай затянувшимся сном. Тебе пора просыпаться, сын. Тэхён долго молчал, не отрывая взгляда от чашки. Чай давно остыл, подернувшись едва заметной пленкой, в которой отражалось небо. — И вы искренне верите, что это сработает? — тихо спросил. — Что я смиренно возьму в жены чужую девушку, стану делить с ней ложе, сделаю детей и заживу вашей размеренной, пустой жизнью? Неужели вы думаете, что я просто забуду? — Забудешь, — кивнул отец. — Время лучший лекарь для безумцев. Боль постепенно притупится, привычка возьмет свое, а обязанности заполнят пустоту. Так устроен мир. — А он? — Он найдет убежище в молитве. А если не найдет — смирится с тишиной. Главное, что останется жив. И, в глазах богов, снова будет чист. Тэхён чеканил каждое слово, точно вбивал гвозди: — Он ни в чем не виноват. Это я вел его. Вина на мне одном. Чун Хо лишь устало покачал головой, поправляя складки своего дорогого ханбока. — Ты так и не понял. Я наказываю вас не за вину. Я выношу приговор тому, чем вы стали друг для друга. Единственный способ уничтожить вашу связь, разорвать физически. Глухими стенами, сотнями ли горных дорог и годами тишины. Пространство и время сделают то, на что не способна сталь. — Этого мало. Пространство и время бессильны перед тем, что связано не здесь. — А где же? — холодная складка залегла у губ отца. Тэхён коснулся ладонью груди, там, где под кожей заполошно билось сердце. — Там, куда не дотянутся ваши приказы. Там, где нет ни чинов, ни суровых отцов, ни ваших мертвых законов. Там, где обнажены только души. Мы связаны именно там, и вы можете разлучить наши тела, но души будут ждать встречи. — Будда учит, что привязанность источник страданий. Танха яд, который отравляет душу. Ваша связь не освободит вас. Она прикует к колесу сансары тяжелее, чем любое преступление. В следующей жизни вы можете родиться голодными духами, вечно ищущими друг друга и вечно не находящими. Этого ты хочешь для него? Он встал, не дождавшись ответа, поправил пояс, бросил последний, исполненный ледяного безразличия взгляд на сына и добавил: — Чтож… пусть ждут. В этой жизни вам не быть вместе. Через неделю Чонгук уезжает в Попчуса. Я более не намерен тратить время на ожидание. Глава рода развернулся и ушел, не оглядываясь. Его тяжелые шаги долго отдавались в ушах Тэхёна, пока окончательно не растворились в бездушном шелесте весеннего сада. Тэхён стоял в беседке, до боли впившись пальцами в резные перила. Внутри него бился невыпущенный крик, запертый в тесной клетке ребер. Воздух казался густым и неподвижным, хотя порывы ветра настойчиво трепали тяжелые полы его парадного ханбока. Взгляд лихорадочно метался по саду, пока не зацепился за фигуру на дальней дорожке. Чонгук. Он шел вдоль пруда, низко опустив голову. Голубой шелк его одежды отливал серебром, и Тэхён вдруг вспомнил, как этот же шелк соскальзывал с плеч брата под цветущей сакурой месяц назад. Тогда лепестки падали на обнаженную кожу. Сейчас же, лишь тени. Чонгук остановился у воды, глядя на свое отражение. Тэхён видел, как брат поднял руку, коснулся щеки. Там, где заживал шрам от отцовского хлыста. Погладил тонкий рубец, будто проверяя, не исчез ли он. А потом, словно почувствовав взгляд, его мальчик поднял голову и посмотрел прямо на беседку. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть выражение его лица. Но Тэхён знал: там, в этой далекой точке, его брат улыбается. Улыбается так, как умеет только он. Одними уголками губ, пряча боль глубоко внутри, чтобы не тревожить любимого. Тэхён не ответил на улыбку. Просто смотрел, запоминая каждую линию, каждую складку одежды, каждый блик на воде между ними. Тэхён перемахнул через ограждение беседки, едва не зацепившись за резьбу. Сапоги с глухим стуком впечатывались в гравий, дыхание вырывалось из груди хриплыми толчками, но он бежал, не чувствуя ни боли в спине, ни веса собственной плоти. Его брат остановился. Медленно поднял голову. Взгляд коснулся бегущего хеннима, но в нем не было ни искры радости, оставаясь пугающе спокойным, будто выточенным из бледного нефрита. — Гук-а! — Тэхён был уже совсем рядом. Пять шагов. Три. Уже видел биение жилки на шее брата, уже потянулся рукой, чтобы схватить, прижать к себе и никогда не отпускать, но в грудь внезапно уперлась широкая ладонь. — Не надо, господин. Чон Хосок, глава стражи. Молодой, подчеркнуто вежливый и пугающе расторопный, он встал живым заслоном, преграждая путь. — Убери руку, — прохрипел Тэхён. — Не могу, господин. Приказ вашего отца однозначен. Вам запрещено приближаться друг к другу. — Сгинь… — Я лишь исполняю долг. Если я пропущу вас, господину Чонгуку не поздоровится. Вы ведь не хотите, чтобы его снова заперли в четырех стенах? Тэхён дернулся в сторону, надеясь проскользнуть мимо, но Хосок двигался с кошачьей грацией, перекрывая любой зазор. Началась безмолвная, уродливая борьба: Тэхён давил всей тяжестью тела, рвался вперед, а Хосок удерживал его, не давая замахнуться, и не позволяя пройти. — Понимаешь ли ты, кто перед тобой? — выдохнул Тэхён, почти касаясь лица стражника. — Понимаю, — Хосок смотрел прямо, его глаза оставались холодными. — Но я также понимаю, что случится, если вы сейчас заговорите. Одумайтесь. Его только сегодня выпустили на свежий воздух. Одно мое слово и дверь его покоев закроется вновь. Не лишайте брата простой прогулки. Тэхён посмотрел через плечо Хосока и увидел, как Чонгук, так и не проронив ни звука, просто развернулся и пошел прочь. Ровный шаг, прямая спина. Ни единого лишнего движения. Рванувшись в очередной раз, Тэхён почувствовал, как что-то горячее и влажное скользнуло по спине. Шрамы, заживавшие месяц, открылись под натиском плоти, рвущейся к брату. По спине потекла кровь, пропитывая тонкий шелк ханбока, но он даже не заметил. Боль была где-то далеко, в другом теле, в другой жизни. В этой волновало только одно — удаляющаяся спина Чонгука. — Гук-а! — крикнул Тэхён. — Постой! Услышь меня! Чонгук не замедлил хода. Голубой шелк мерно колыхался в такт его шагам. — Чонгук! Никакой реакции. Лишь удаляющаяся спина, ставшая чужой и недосягаемой. — Токки… — детское, сокровенное прозвище ударило сильнее всего. — Токки, умоляю… У младшего только плечи качнулись, только пальцы, спрятанные в широких рукавах, сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Он не обернулся, но замер, борясь с собой. Тэхён видел, как под тонкой тканью ханбока ходуном ходили лопатки. Братик пытался дышать ровно, но тело предавало его, вздрагивая от каждого слова. Чонгук повернул голову. Профиль, который Тэхён успел заметить, был прекрасен в своей безнадежности. Бледная кожа, влажные ресницы, губы, закушенные до крови, чтобы не закричать. — Всё кончено, хённим. Тихий голос, лишенный красок, долетел до Тэхёна вопреки расстоянию и преграде в лице стражника. Эти слова вошли под кожу глубже, чем розги месяц назад. Чонгук шагнул вперед, а затем сорвался на бег, скрываясь за густыми зарослями азалий. Его голубой силуэт мелькнул в последний раз и растворился в тени деревьев. — Нет! Стой! Не смей так уходить! — юноша рванулся с такой неистовой силой, что Хосок с трудом удержался на ногах, намертво вцепившись в его плечи и сминая дорогую ткань. — Чонгук! Вернись! Но в ответ была лишь тишина сада. Братик исчез. — Пусти меня, — прохрипел Тэхён, продолжая бессильно дергаться в железной хватке стража. — Пусти… — Не могу. Простите, господин. Тэхён внезапно обмяк. Руки Хосока теперь не удерживали его, а скорее подпирали, не давая рухнуть на колени прямо в дорожную пыль. Юноша стоял, глядя в пустоту, где только что исчез единственный смысл его жизни. Кровь медленно пропитывала ханбок, проступая на спине темным, расползающимся пятном. Оно росло на глазах, и Хосок, взглянув на него, побелел. Пятно имело форму пиона, распускающегося на белом шелке. Кровавый цветок, который Тэхён вырастил своей любовью и который теперь будет цвести на его спине вечно. Красный, как имя Чонгука, выжженное на сердце.

***

Комната матери всегда пахла травами. В детстве Тэхён любил смесь сушеной мяты, ромашки и горьковатого полынья. Хэ Вон собирала их сама, сушила под потолком, заваривала, когда дети болели. Запах выздоровления. Запах защиты. Сейчас было слишком много ладана. Как в храме во время заупокойной службы. Хэ Вон стояла у окна, спиной к двери. — Мама. Она медленно повернулась. Тэхён с трудом узнал мать. Месяц, прошедший с того дня в саду, состарил ее на десять лет. Под глазами залегла глубокая синева, у губ застыли горькие складки, а руки мелко дрожали. Она не спала месяц. Она молилась месяц. Она умирала месяц. И винила в этом его. — Ты, — голос хриплый. — Ты просишь меня помочь тебе? — Мама, я… — Ты. Ты просишь меня помочь тебе увидеть его? Его? Того, кого ты… Она не договорила. Не смогла. Слова застряли в горле, и Тэхён видел, как дернулся ее кадык, пытаясь проглотить их обратно. — Мама, я люблю его. — Любишь? Ты смеешь говорить мне это слово? Ты смеешь произносить его при мне? — Мама… — Я носила его под сердцем! — закричала женщина. — Девять месяцев. Я чувствовала, как он бьется внутри меня, как толкается, как растет. Я кормила его грудью! Я целовала его маленькие пальчики, когда он плакал по ночам! Я оберегала его от болезней, от страхов, от злых людей, от всего мира берегла! А ты… ты… Она задохнулась. Схватилась рукой за грудь — там, где под тонкой тканью ханбока бешено колотилось сердце. — Ты сделал с ним то, что страшнее любой болезни, страшнее смерти. Украл его душу. — Я не крал. — Ты соблазнил его. — Она шагнула вперед. Один шаг. Второй. Тэхён отступил. — Ты затуманил его разум. Ты воспользовался его любовью, его доверием, его детской верой в тебя. Ты старший сын. Ты должен был защищать его. А стал его погибелью. — Это не так. — Не так? — Она подошла вплотную, впилась взглядом в его глаза. Тэхён видел каждую морщинку у ее глаз, каждую трещинку на губах, каждую каплю пота на виске. — Я видела вас. Своими глазами. Как ты обнимал его, как он сидел на тебе, как ты входил в него как ненасытное животное, как он стонал твое имя… Она закрыла глаза. По щекам потекли слезы. — Я буду видеть это до самой смерти. Каждую ночь. Каждую секунду. Мой младший сын, мой малыш, моя радость на тебе. Как последняя шлюха. — Мама, перестань. — Перестать? — Тэхён отшатнулся. Ударился спиной о стену. — Ты знаешь, что говорят об этом в буддийских сутрах? Знаешь, кто ты? Он молчал. В горле пересохло так, что язык прилип к небу. — Ты Мара. Демон-искуситель. Тот, кто отвлекает людей от пути спасения. Тот, кто привязывает их к сансаре своими иллюзиями. Тот, кто является в облике любимого, чтобы погубить душу. — Я не демон, — прошептал юноша. — Я твой сын. Ты носила меня под сердцем. Ты… — Не напоминай мне об этом. — Она оборвала его. — Каждую минуту, когда я носила тебя, я теперь буду помнить как минуту, когда вынашивала убийцу. — Я не убийца. — Ты убил его. Ты пришел в этот мир, чтобы погубить его душу. — Я не демон. Я твой сын! — Мой сын умер в тот день, когда я увидела вас под сакурой. Передо мной стоит чудовище в облике моего ребенка. — Мама, прошу тебя… — Не смей называть меня мамой. Он замолчал. Солнце село. Комнату заполнил серый, сумеречный свет — ни день, ни ночь, ни жизнь, ни смерть. Лицо матери утопало в тени, и Тэхёну показалось, что она растворяется, исчезает, превращается в один лишь голос. — Знаешь, что я делала весь этот месяц? Он молчал. — Я молилась, заказывала сутры. Я просила монахов читать особые молитвы те, что изгоняют демонов. Те, что защищают от Мары. В комнате было слышно, как потрескивает фитиль свечи в дальнем углу. — Они сказали, — продолжила с полуулыбкой, — что такие молитвы читают только над умирающими. Чтобы душа очистилась перед переходом. Тэхён похолодел. — Ты молилась за его смерть? — Я молилась за его душу. Если тело умрет, душа освободится. Если тело останется с тобой, душа погибнет навеки. Я выбираю душу. — Мама… — Жалкое, детское, полное ужаса. — Я сказала — не смей. Она отступила на шаг. Потом еще на один. — Грех прорастает. Той ночью мне приснился сон: из-под вишни растут два дерева, переплетенные корнями, сросшиеся стволами. И на них ни одного цветка. Только капли крови вместо цветов… Вы убили мою вишню, — прошептала. — Мою самую любимую вишню. В этом году она не зацветет. Никогда больше не зацветет. Пальцы Тэхёна скользили по гладкой бумаге, не находя опоры. Он чувствовал, как подкашиваются ноги, как предательски слабеют колени. Пришлось сделать усилие, чтобы не упасть прямо здесь, у ее ног. — Мама, — выдохнул он. — Я не крал его душу. Я люблю его. Так же, как ты. Только по-другому. Она замерла. — Как я? — переспросила тихо. — Ты смеешь сравнивать свою похоть с моей любовью? — Это не похоть… — Молчи. Она действительно верит в то, что говорит. Для нее он чудовище. Для нее его любовь отрава. Для нее смерть Чонгука лучше, чем жизнь с ним. И эту правду не переспорить. Не перемолить. Не перестрадать. — Ты не увидишь его. Никогда. Я сделаю всё, чтобы вы больше не встретились. Даже если мне придется запереть его в храме до конца его дней, я сделаю это. Потому что лучше он будет жить вдали от тебя и страдать, чем будет рядом с тобой и гореть в аду. — Ты не понимаешь, — прошептал он. В горле стоял ком, острый, как битое стекло. — Мы связаны. Это не разорвать расстоянием. Не сжечь ненавистью. Даже смерть… — Молчи! Не смей говорить при мне об этом! Не смей называть грех священными словами! Инён для чистых душ, для праведников, для тех, кто прошел через страдания с достоинством! А вы… вы осквернили само понятие! — замолчала, успокаивая дыхание. — Я всё понимаю. Ты мой грех. Моя карма. Я родила тебя, выкормила, вырастила и теперь расплачиваюсь за это. Каждой слезой, каждой бессонной ночью, каждой секундой этого ада. Но его я не отдам. Ты слышишь? Никогда.

***

Ночь дышала мертвым спокойствием. Тэхён слышал, как за стенами стонет ветер в ветвях старой вишни, чьи цветы так и не успели опасть. Луна заливала коридор призрачным молочным светом, вытягивая по углам уродливые тени. Юноша шел босиком — так тише, так надежнее. Холод досок впивался в ступни, поднимаясь к самому сердцу, но внутри него полыхал такой пожар, что этот лед лишь подпитывал пламя. Меч он нес в левой руке, плотно прижимая к бедру, чтобы случайный блик не выдал его раньше времени. Дверь в покои родителей отворилась без единого звука. Лунное сияние падало на ложе, обрисовывая две фигуры под шелковым одеялом. Отец спал на спине, сурово сложив руки на груди. Мать лежала рядом, уткнувшись лицом в его плечо. Седая прядь на её щеке казалась серебряной нитью, дыхание было ровным и безмятежным. Тэхён бесшумно опустился на колени у изголовья со стороны матери. Меч лег на циновку рядом. Он протянул руку, нежно коснулся её волос, а затем наклонился и запечатлел на её лбу прощальный поцелуй. В то же мгновение левая ладонь намертво зажала ей рот, а правая выверенным движением полоснула клинком по горлу. Кровь хлынула обжигающим потоком. Хэ Вон дернулась, её глаза распахнулись в немом, запредельном ужасе. Захлебываясь, она забилась в агонии, пытаясь вытолкнуть из перерезанного горла хотя бы звук. — Тс-с-с, — примирительно прошептал Тэхён, глядя ей в зрачки. — Тише, госпожа Хэ Вон. Пора отдохнуть. Тело обмякло. Взгляд застыл, отражая лунный свет. Тэхён медленно закрыл ей веки ладонью и поднялся. Чун Хо проснулся от влажного хрипа. Он открыл глаза и замер: плечо и грудь заливала горячая, густая жидкость, а рядом лежала жена с запрокинутой головой. Над ними, точно темное божество, возвышался сын. В его руке был меч. Тот самый, что отец подарил ему на совершеннолетие. И Тэхён улыбался. — Доброй ночи, отец, — негромко произнес он. — Проснулся? Чун Хо медленно сел, не обращая внимания на липкую кровь, пропитавшую его белье. Посмотрел на жену, потом на сына. — Ты… — голос главы рода впервые в жизни сорвался, дав трещину. — Ты убил собственную мать. — А ты ждал, что я приду просить дозволения? — Тэхён шагнул вперед, направив острие в грудь отца. — «Отец, простите, не могли бы вы отменить приказ о ссылке Чонгука? Ах, не можете? Ну тогда я пойду, извините за беспокойство»? Он сухо рассмеялся. — Ты безумен. Погубить ту, что дала тебе жизнь… — А ты, отец? Ты был в своем уме, когда хлыст опускался на лицо ребенка? — Тэхён ткнул мечом в воздух. — Когда ты оставлял клеймо на щеке моего любимого? Ты спрашиваешь меня о безумии, стоя в крови женщины, которая помогала тебе калечить собственных детей во имя мертвых законов? Тэхён приблизился вплотную, его зрачки затопили радужку, превратив глаза в две черные бездны. — Посмотри на меня. Скажи: кто из нас чудовище? Тот, кто защищает его, или тот, кто уродует души ради «чести рода»? Я целовал каждый рубец, что ты оставил на нем. Я слизывал его кровь, когда она еще не успела остыть. И в те минуты я чувствовал лишь жгучую, чистую ненависть к тебе. Твои предки, твои правила… они не стоят и одной его слезы. — Это был грех. — Смотри же, отец, — закричал Тэхён, и сорвавшийся голос ударил в потолок. — Смотри внимательно, сейчас я покажу тебе истинный грех! Когда ты бил его, удары сыпались на меня. Я чувствовал, как рвется его кожа, как лопаются сосуды в моем собственном теле. Мы одно целое. Ты пытался разрубить то, что не подвластно стали! Он ударил себя кулаком в грудь, там, где под ребрами клокотала ярость. Чун Хо смотрел на него без тени страха, лишь с горьким презрением. — Ты жалок, — произнес он. — Ты веришь, что наша смерть сделает вас счастливыми? Думаешь, Чонгук примет такой дар? Обнимет руки, на которых еще не обсохла кровь его матери? Тэхён сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Замолчи! — кончик меча вонзился в горло отца, едва прорезав кожу. Тонкая алая струйка потекла по морщинам шеи Чун Хо, впитываясь в ворот его исподнего. — Не смей произносить его имя. Это право ты потерял навсегда. — Он проклянет тебя, — выдохнул отец, и в его голосе, вопреки боли, звенела всё та же гранитная уверенность. Лезвие его не пугало. — Заткнись! Тэхён нанес резкий удар в плечо. Сталь со свистом вошла глубоко в плоть, дробя кость. Чун Хо глухо охнул, пошатнувшись, но не упал. Когда сын выдернул клинок, кровь толчками хлынула между пальцев старика, зажимавшего рану. — Посмотри на себя, — прошипел Тэхён, нависая над ним, — Великий столп чести. Опора законов империи. На коленях, в крови собственной жены… Кто ты теперь, отец? Просто кусок мяса. Чун Хо с трудом поднял голову. Сквозь пелену боли, он посмотрел сыну прямо в зрачки и вдруг улыбнулся. — Я тот, кто до последнего вздоха стоял за истину, — прохрипел он. — А ты… ты просто бешеный пес, которого я по слабости не зарезал в колыбели. Тэхён медленно наклонил голову набок, ловя каждое слово. — Что ты сказал? — Ты слышал, — отец сплюнул сгусток крови на циновку. — Псом родился, псом и сдохнешь. В грязи. В одиночестве. Без него. Тэхён смотрел на него долго, не мигая. А затем сад огласил его смех. — Я пришел за свободой, отец. И я её взял. Мать больше не будет плакать за стеной. Ты больше не сможешь отдавать приказы. Никто не назовет нашу любовь грехом и не ударит его по лицу. Спасибо за науку. За этот меч. За то, что научил меня не знать жалости. — Делай что должен, — выдохнул Чун Хо, угасая. В его глазах Тэхён увидел ту же сталь, что теперь закалилась в его собственной душе. Отражение одного безумия в другом. — Жаль, — вздохнул юноша. — Я надеялся, ты поймешь. Удар был коротким и милосердным. Отец упал лицом вниз, прямо в расширяющуюся лужу крови, к плечу своей жены. Тэхён стоял над ними, оглушенный внезапной тишиной. Его затрясло. Истерический смех рвался наружу, и он зажимал рот рукой, чувствуя на губах соленый, металлический вкус. Слёзы прочертили дорожки на его лице, смывая брызги чужой жизни. Он опустился на колени, прямо в кровавое месиво. Схватив отца за волосы, приподнял его тяжелую голову, заглядывая в остекленевшие глаза. — Это за его шрам, — зашептал он в ухо. — Справедливо, правда? Голова глухо стукнулась о настил. Тэхён поднялся, пошатываясь. Ухватился за бумажную стену, оставив на ней четкий, влажный отпечаток ладони. В груди всё еще жгло. Он сделал это. Ради Чонгука. Теперь между ними была только пустота, которую он заполнит сам. Его взгляд упал на медный таз в углу, рядом с расписным кувшином матери. Ноги сами принесли его туда. Меч со звоном задел край, когда Тэхён оперся о стену. Ледяная вода плеснула на руки, смывая алую пелену. «Я заказывала сутры, что изгоняют демонов. Такие читают над умирающими», — зазвучал в голове мамин голос. Тэхён застыл. Рябь в тазу улеглась, и из прозрачно-розовой воды на него взглянуло чужое лицо. Глаза убийцы. Мать не ошиблась, обряд сработал. Умирающим в этой комнате действительно был её сын. Тот Тэхён, которого она любила, умер вместе с последним вздохом отца. Он вернулся к циновке, вытер лезвие о край отцовского ханбока и в последний раз посмотрел на них. Родители лежали так спокойно, будто просто спали: она прильнув к нему, он прикрывая её собой. Картина вечного покоя. Тэхён улыбнулся своим рукам, где кровь уже запеклась под ногтями. — Ты была права… — запнулся, так и не решившись произнести «мама». — Мара пришел за вами. А теперь он пойдет к нему. Спите спокойно. Он вышел в коридор. Босые ноги оставляли за собой влажные следы на светлом дереве. Луна всё так же безучастно заливала дом молочным светом, не ведая о совершенном. Где-то в глубине поместья, спал Чонгук. Он видел сны и не знал, что утро, которое должно было унести его в горы, больше никогда не наступит. Тэхён пошёл к нему. По кровавым следам. К своему токки.