Инён

Чонгук не знал, что тошнота бывает такой сильной. Она рождалась в самом низу живота, густела в горле и оседала под языком липким привкусом. Он сглатывал судорожно, раз за разом, загоняя ком обратно. Тело не смело подвести его сейчас. Не имело права выплеснуть наружу ту грязь, которую мальчик впустил в себя по доброй воле. Чужое семя на вкус наверное как чужие руки: сальное, тошнотворное, пахнущее чужой жизнью. Видит ли Будда его сейчас? Того, кто должен был склоняться в молитвах за упокой родителей, а вместо этого добровольно оскотинился. Внутри всё давно выжжено, и позволить использовать свое тело первому встречному, лишь способ убедиться, что окончательно мертв. Старик тяжелый и дряблый, от него разило кислым потом и лежалой кашей. Чонгук сам поманил его, сам ухватил за грубую ткань ханбока, заглядывая в выцветшие глаза. Сам прошептал: «Иди ко мне». Узловатые пальцы вжимали его в стену. Старик оставлял на коже влажные, холодные следы, его седая щетина колола шею, а горячее сопение в самое ухо заставляло кожу покрываться инеем отвращения. Чонгук зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли пятна. Губы сжал до белизны, сдерживая дрожь. Тошнота ударила в горло, когда старик вошел в него. Дряблый, он был тверд лишь настолько, чтобы причинять тупую, унизительную боль. Каждый толчок упирался глубоко внутрь. Так не похоже на ту горячую сладость, которую Чонгук знал раньше. Он честно пытался вызвать образ Тэхёна: тяжелый взгляд, горячие ладони на бедрах, надежные и сводящие с ума руки. Не вышло. Слишком сильно вонял старик, слишком мерзко всхлипывал, приближаясь к развязке. Чонгук вонзил ногти в собственные ладони, превращая руки в кулаки. Дверь распахнулась с треском. Старик дернулся, хотел отпрянуть, но Чонгук вцепился в его спину, не давая разорвать контакт. Он распахнул глаза и встретился взглядом с хённимом. Тэхён не узнал комнату. Вместо неё была бездна, на дне которой старый пёс мял тело его братика. Мир схлопнулся в одну точку. Там, где чужие пальцы впивались в кожу, которую он целовал. Мысль «убить» пришла раньше, чем старший Ким осознал, что вытаскивает меч. «Смотри. Ты виноват. Твоя любовь превратила меня в это». Чонгук выдавил кривую улыбку, рвущую болезненно уголки, медленно поднял руки, обвил шею старика и заставил его толкнуться глубже. Стон вышел фальшивым. — Ах… да… еще… Старик задергался, почуяв неладное, но Чонгук держал его мертвой хваткой. Мальчик смотрел прямо на Тэхёна, видел, как ходят желваки на его скулах и как белеют его пальцы на эфесе. Глаза в глаза. Пусть сгорит всё разом. Тэхён сорвался. Один рывок, и старик с жалобным вскриком отлетел к стене. Член вышел с влажным, липким звуком. Чонгук вздрогнул от резкого облегчения, но улыбку не отпустил. Сталь клинка хищно блеснула, покидая ножны. Старик заскулил, вжимаясь в угол и закрывая голову грязными руками. — Господин… смилуйтесь!.. Тэхён рванулся вперед, но его братик оказался быстрее. Бросился наперерез, заслоняя собой ублюдка. Нагой, дрожащий и покрытый мурашками. Упал на колени, раскинув руки, словно живой щит. Если Тэхён убьет старика, это станет еще одним грехом на их души. Еще одной каплей крови, которая ляжет между ними. Чонгук не позволит хённиму стать убийцей снова, по крайней мере, из-за него. Он сам во всем виноват, сам и ответит. Лезвие меча уперлось Чонгуку в грудь, острие вошло в кожу ровно настолько, чтобы порвать её. Первая капля крови, тонкой змеей скользнула вниз по животу. «Значит, вот она, — пронеслось в сознании. — Моя отрава. Моя карма, не дающая мне его защитить». Зрачки Тэхёна расширились, затопив радужку чернильной тьмой. Человеческое отступило, освобождая место иному. В нем пробудился Мара. Тот, кто не знает жалости, чья единственная сутью является крушить и испепелять. Это была воля демона, жаждущего лишь смерти. — Отойди, — голос Тэхёна сел, превратившись в надрывный хрип. — Нет. — Сказал: отойди. — Не сделаете вы этого. Чонгук смотрел брату в лицо. Твердый антрацитовый блеск глаз ослеплял, но он не отвел взгляда, хотя клинок при каждом вдохе отзывался в груди пульсирующей болью. — Не сделаете, — повторил. — Потому что я не позволю. Мара внутри него выл: «Зарежь мразь, чтоосквернил твою собственность!». Но демон не знал, как сильно Тэхён любит этого мальчика. И против этой любви даже боги бессильны. Рука с мечом дрогнула не от слабости, а от невозможности причинить Чонгуку еще больше боли, чем та, что уже была в его глазах. Меч с лязгом покатился по полу. Тэхён рывком поднял братика с колен, хватая за ткань ханбока, которым тот даже не пытался прикрыться. Чонгук не удержал равновесия и полетел на руки своего хённима. Тэхён перехватил его, развернул и припечатал лопатками к стене так, что из легких мальчика выбило воздух. Они вместе осели на пол. Старший вжимал его в себя, в камни стен, словно пытался собственной кожей стереть, выжечь следы чужих прикосновений. — Почему? Почему ему сказали, что брат ждет его, а зайдя, он увидел это, как грязный слуга вбивает его брата в стену. Почему Чонгук улыбался? Почему он защитил его? Чонгук молчал, слушая, как в груди брата бешено колотится сердце. — Почему, Чонгук? — Вы в последнее время совсем забыли обо мне, хённим. Всё свитки, всё дела… а у меня свои потребности. Тэхён отстранился, впиваясь пальцами в плечи брата, проверяя: живой ли? Настоящий ли? Или всё-таки морок, сон в душном кабинете? А внутри Чонгука всё натянуто до предела. Еще секунда, и уткнется в шею Тэхёна, захлебываясь слезами. — Что ты несешь? — Правду, — Чонгук горько усмехнулся, откинув голову. При тяжелом глотке его кадык дернулся. — Вы сами приучили меня к этому. А раз вас нет, что мне оставалось? «Больно? Вам больно? Вот мне невыносимо». — Старик, конечно, не чета вам, —мальчик поморщился, но удержал на лице улыбку. — Но плоть есть плоть, разве нет? — Как ты можешь такое говорить! — Тэхён встряхнул его, ударив спиной о стену, и закричал прямо в лицо. — А что скрывать? Вы сами спросили, — Чонгук выдыхал слова прямо ему в губы. — Кажется, я понял, хённим: мне нравится просто… трахаться. Без вашей нежности. Чем грубее, тем лучше. — Нет… — Тэхён яростно затряс головой. — Это не ты… — А кто же? Не нравится видеть, что вашего токки больше нет? Но за этой маской и Чонгука не было. Он похоронил себя в той же яме, где лежали его родители. Не смог вынести боли и надел личину, веря, что так правильнее. — Ты не такой. — Такой, хённим. — Пустота в его глазах, а под покровом тьмы кричал маленький мальчик: «Скажи, что это неправда! Скажи, что ты всё еще видишь меня!». Но крик этого мальчика не слышал никто, кроме самого Чонгука. И он безжалостно заставил его замолкнуть следующей же фразой: — Я всегда был таким. Просто вы не замечали. Или не хотели замечать. Он вколачивал эти слова, словно гвозди в крышку гроба собственной души. Грязно, цинично, чудовищно непохоже на него прежнего. — И знаете, что самое смешное? — Чонгук подался вперед. — Всё, что вы твердили мне про святость, про нашу чистоту, про великую связь… Это ведь просто сказки. Те самые, в которые вы и сами никогда не верили. Потому что нет никакой святости в том, чтобы трахать собственного брата. Чонгук намеренно бил скотским словом, желал выжечь дотла любую нежность, что еще теплилась между ними. — Мы просто два урода, хённим. Два извращенца, которым посчастливилось найти друг друга. Тэхён мотнул головой, отказываясь принимать. Перед ним был не его Чонгук. — А теперь один из уродов понял, что ему, в сущности, всё равно, кто внутри него, — выплюнул Чонгук. Мальчик завороженно наблюдал, как расширяются зрачки Тэхёна, как кровь отливает от его лица, оставляя мертвенную бледность. — Хоть вы. Хоть тот старик. Кто угодно. Главное, чтобы было чем затыкать дыхание. «Ударь меня, — молили глаза, пока губы кривились в усмешке. — Останови эту дрянь, вырви ее из меня. Скажи, что я лгу. Скажи, что ты любишь меня даже таким мерзким!» В глазах Тэхёна плескалась такая бездна боли, что Чонгуку на мгновение почудилось: сейчас прорвет. Сейчас брат рванет его к себе, прижмет с хрустом костей и закричит, что всё это ложь. Но Тэхён отпустил. Поднялся с пола медленно и тяжело, будто движение стоило ему нескольких лет жизни. Казалось, внутри переломано всё, до последней косточки, и он собирает себя по частям лишь ради того, чтобы уйти. Тэхён поправил съехавший пояс, подобрал меч и вогнал клинок в ножны, ни разу не взглянув на брата. Тэхён уходил, потому что если бы остался, то либо убил бы старика на глазах у Чонгука, либо разорвал бы его в объятиях, умоляя простить. Ни того, ни другого Чонгук не заслужил. Пусть его безумный спектакль продолжиться. Старший принял правила игры, но в словах младшего не поверил. Пусть даже мотив совсем ему непонятен. — Куда вы? — голос Чонгука дрогнул, предательски сорвавшись на фальцет. Бравада осыпалась пеплом. — Хённим?! Тэхён замер у порога, не оборачиваясь. — Убью его, — прозвучало твердо. — Он видел тебя нагим. Он прикасался к тебе. Заслужил смерть. Это единственное, что я еще могу для тебя сделать. — Я не позволю! — выкрикнул Чонгук, порываясь встать. — Ты не сможешь мне помешать.

***

Тэхён уже тащил старика по коридору, волоча за шкирку, как нашкодившего щенка. Тот спотыкался, хватал ртом воздух, не смея сопротивляться, только смотрел на пол и мелко дрожал, с разинутым ртом хватая жадно воздух. — Хённим! — крик Чонгука ударил в спину. — Вернитесь! Пожалуйста! Тэхён не обернулся. Он приволок старика к старому амбару. Там хранили ненужный хлам, сломанные повозки и гниющие сети. Толкнул внутрь так, что тот кубарем покатился по утрамбованной земле, подняв облако пыли. Старик юрко упал в поклоне и остался на четвереньках, всхлипывая и вжимая голову в плечи. Тэхён стоял над ним. Меч был при нём, но рука висела вдоль тела, пугающе расслабленно. — Посмотри на меня. Старик поднял голову. Лицо в слезах, седая бородка трясется, губы дрожат. — Сколько лет ты служишь в этом доме? — Д-двадцать три года, господин… Я ещё при вашем дедушке начинал… — Двадцать три года. Ты помнишь, как родился Чонгук? Старик закивал, размазывая слёзы по морщинам. — Помню, господин. Как сейчас помню. Госпожа Хэ Вон тогда долго мучилась, весь дом на ушах стоял. — Ты видел его младенцем? — В-видел. Госпожа сама показывала, подносила. Говорила: «Посмотри, какой наследник растёт». Тэхён сделал шаг ближе. Старик вжался в землю, но Тэхён не занёс руку — только смотрел сверху вниз. — Ты видел, как он рос. Как учился ходить. Как падал и разбивал коленки. Видел, как он смеялся… и видел, как он плакал. — Видел, господин, — прошептал старик. — Всё видел. — Он одного возраста с твоими внуками. Старик кивнул, не в силах вымолвить слово. Тэхён наклонился, приближая лицо к его лицу: — И ты… старик, который качал своих внуков на колене, который видел, как мой брат делал первые шаги, взял его. Силой. Пользуясь тем, что он слаб, что не может дать отпор. — Я… Я не силой, господин! Не силой! — выкрикнул старик отчаянно. — Господин, клянусь, он сам позвал! Я не смел, но он смотрел так… говорил такие слова… меня будто бес попутал! Я не хотел, господин, не хотел! Тэхён слушал не перебивая. А когда старик затих, обессиленно всхлипывая, спросил: — Тебе сколько лет, Пак Ин Су? — Шестьдесят три. — Шестьдесят три. Ты мог бы быть его дедом. — Он выпрямился. — Если я убью тебя прямо сейчас, никто и слова не скажет. За насилие над господином закон карает смертью. Даже если он сам тебя позвал, ты должен был отказаться. Должен был прийти ко мне и сказать, что с моим братом что-то не так. А ты воспользовался. Слуга рухнул лицом в землю, заходясь в рыданиях. — Простите, господин! Век буду Будде молиться! Не убивайте, пощадите старика, внуков поднять надо, дочери без меня пропадут… Юноша стоял молча. Так долго, что старик перестал дышать в ожидании удара. — Встань. Слуга не сразу понял. Поднял голову, глядя снизу вверх неверящими глазами. — Встань, я сказал! Старик поднялся на трясущихся ногах. — Ты уйдёшь сегодня же. Собери вещи, только то, что можешь унести сам. Денег не получишь, расчётных не жди. Считай, что я дарю тебе жизнь в обмен на двадцать три года службы. Старик снова рухнул на колени, пытаясь прильнуть к краю его ханбока, но Тэхён резко отшатнулся. — Не смей. — юноша оттолкнул его прочь от себя, — Если я увижу тебя ещё раз, — голос Тэхёна упал до шепота, в котором звенела такая сталь, — где бы ты ни попался мне на глаза: на рынке, в городе, на горной тропе: я убью тебя. И никто не спросит, почему господин Ким собственноручно свернул шею нищему старику. Ты понял? — П-понял, господин, — выдавил тот. — Проваливай.

***

Чонгук сидел у зеркала, едва касаясь кожи тонкой кистью: от внутреннего угла глаза к виску ложилась безупречная черная стрелка. Движение выверенное, мягкое, без единой заминки. Скулы уже были тронуты белилами — ровный, изысканный слой. Идеальная маска. Тэхён подошел со спины. Ладонью накрыл макушку брата, пальцы зарылись в черные пряди и наткнулись на холодный металл. Заколка. Тэхён узнал медные лепестки мгновенно. Он видел их в волосах матери так часто, что не попутал бы не с чем другим. Теперь этот чистый символ венчал прическу брата. Юноша потянулся к украшению, собираясь вытащить его из волос. Чонгук среагировал на взлет его руки быстрее, чем его хённим успел коснуться меди. Перехватил запястье брата в воздухе, зажал его сухими пальцами, не давая двинуться. — Не трогайте, — выдохнул Чонгук обернувшись к нему лицом. Его глаза, подчеркнутые свежей краской, смотрели на Тэхёна через амальгаму в упор с ледяной отчужденностью. — Оставьте её. Уберите руки, хённим. Вам здесь больше нечего касаться. Мальчик резко отвел руку Тэхёна в сторону, высвобождаясь, и тут же вернулся к зеркалу. Кончик кисти окунулся в красную пасту; одним точным касанием Чонгук поставил алую точку в центре нижней губы, а затем медленно растушевал её к краям. — Идите к себе, — бросил, не отвлекаясь от отражения. Тэхён не шелохнулся. Смотрел на спину брата, и его взгляд тяжелел с каждой секундой. В воздухе повисло удушливое напряжение. — Твой вид — единственное, что меня заботит, — негромко, с пугающей хрипотцой произнес Тэхён. — Особенно после того, как ты позволил грязному старику-слуге касаться того, что принадлежит мне. Ты думал, что этой выходкой унизишь меня? Очернишь себя настолько, что я отвернусь в брезгливости? Ты ошибся. — Это вы ошибаетесь. Всё было сделано лишь для моего удовольствия. Чонгук продолжил краситься, а его хённим никакого желания уходить не выдавал, стоял за спиной, наблюдая внимательно, только зрительного контакта с ним не позволял. Мальчик замер, кисть остановилась в миллиметре от кожи. Он посмотрел в зеркало на отражение Тэхёна, чувствуя, как под слоем белил немеет лицо. — Что… Что вы сделали с ним? Тэхён ответил коротко, резанув тишину: — Я убил его. Перед глазами будто мир качнулся. «Убил». Чонгук хотел мести, хотел растоптать веру Тэхёна в его святость, но в своем ослеплении не подумал о цене. Знал, что старший не знает пощады, но предпочитал закрывать глаза, надеясь, что кровь не прольется. Теперь же вина за жизнь старика обрушилась на него, лишая возможности дышать. Его ослепило желание сделать Тэхёну больно, а в итоге он стал палачом? — Зачем?.. — выдохнул. — Зачем вы это сделали? — Он изнасиловал тебя, — Тэхён подошел вплотную, глядя на брата сверху вниз. — Смерть единственное, что он заслужил за такой поступок. «Скажи, что ты жертва. Скажи, что это ошибка. Скажи, что тебя заставили, и я всё прощу». Старшему невыносимо было верить в то, что его «токки» добровольно лег под слугу. Его любовь требовала, чтобы Чонгук оставался чистым, пострадавшим, невинным. Тэхён лгал об убийстве, чтобы вытянуть из брата хотя бы одно слово раскаяния. Но Чонгук молчал и его затрясло. Вина за смерть старика, реальную в его глазах, гвоздями прибивала его к месту. — Он не насиловал меня, — Чонгук сглотнул горький ком, вглядываясь в свое искаженное гримом отражение. — Я же говорил вам… мне просто хотелось близости. Я сам его позвал. Тэхён сжал плечи братика так, что пальцы впились в мышцы. Он ждал другого. Надеялся, что Чонгук сломается, расплачется и признает, что старик — мразь, прикоснувшаяся к нему без спроса, но мальчик продолжал вколачивать гвозди в их общее будущее. — Ты лжешь, — прошипел Тэхён прямо ему в затылок. — Тебе больно, я вижу, как ты дрожишь. Скажи, что он заставил тебя… Чонгук закрыл глаза. Вина и страх смешались в удушливый коктейль. Он был настолько глуп, что затеял эту игру, не подумав о последствиях, и теперь расплачивался за это, глядя, как рушится единственный человек, которого он любил и ненавидел одновременно. — Он изнасиловал тебя! — Тэхён выверил каждое слово, вбивая свою правоту, как клин. — Он взял тебя силой, не могло быть иначе! Чонгук не выдержал. Он резко развернулся, роняя кисть на пол. — Сам! — закричал, и голос его сорвался на хрип. — Я сам этого хотел… Я сам приманил его, вы слышите? Я хотел его прикосновений! Тэхён дернулся, словно от пощечины. Безумие накрыло его волной. Юноша рванулся вперед, сминая пальцами плечи брата, и прижался лбом к его лбу. Дыхание смешалось, глаза в глаза — черная бездна против тлеющего пожара. — Нет… — выдохнул Тэхён, почти моля. — Нет, это не так. Ты лжешь… Мой братик никогда бы так со мной не поступил. Не смей так говорить о себе. Чонгук с яростью оттолкнул его. — Сам! — выкрикнул, задыхаясь от собственной вины. — А вы убили его… Вы убили ни в чем не повинного человека из-за моей прихоти! Убили! Убили! Глядя на то, как брат бьется в его руках, Тэхён не выдержал. Накрыл тело Чонгука своим, ловя его град ударов грудью, и прижал к себе мертвой хваткой. Младший колотил его кулаками, вымещая всю свою боль и ужас, пока Тэхён не зашептал ему прямо в висок: — Я соврал… Слышишь? Тише, успокойся… Жив он. Я не убил его, Гукки. Не убил. Тэхён покрывал поцелуями его лоб, его загримированные щеки, нежно ведя ладонью по спине, пытаясь унять лихорадочную дрожь. Баюкал, возвращая из бездны, в которую сам же и столкнул своей ложью. Тишина медленно заполняла комнату, пока Чонгук не затих в его объятиях. — Вы убили их, — прошептал Чонгук в саму шею брата. Сказав это вслух, мальчик почувствовал, как с души свалилась тяжесть, которую он носил все эти дни. Холод пробежал по позвоночнику. — О чем ты говоришь, Чонгук? Я же… — остолбенел на секунду. — Кого я убил? Чонгук медленно отстранился. В его глазах, обрамленных густой краской, уже не было слез. Только кристально чистая, выдержанная ненависть. — Вы убили моих родителей, — каждое слово упало между ними, как удар топора. — Вы убили их, хённим. Вся выдержка юноши, всё его «безумие» обернулись мертвенной бледностью. — Как ты… как ты узнал? — В ту ночь… когда их души должны были навсегда покинуть этот мир, я хотел проститься, прежде чем их заберет вечность. Я был там, Тэхён. Я услышал шаги и спрятался, трясся в темноте, зажимая себе рот, чтобы не закричать, ведь слышал каждое слово из ваших уст. Вы убили моих родителей! Убили! Тэхён раздавлен правдой, которую он так тщательно прятал. Теперь между ними не осталось ничего, кроме этого страшного знания и двух тел, навеки связанных кровью тех, кто дал им жизнь. Чонгук будто его суть уничтожил, оставив на его месте лишь убийцу. Голова опустилась под невидимым гнетом, плечи поникли, а кулаки задрожали, сжимаясь до белизны. — Я ведь сказал тогда… Я сказал, что всё кончено. Я хотел, чтобы эта мука прекратилась… Я отвернулся от вас, хённим. Я принял храм, был готов замаливать наш грех до конца дней. Надеялся, что родители простят нас, что когда-нибудь смогу вернуться домой и посмотреть им в глаза. Младший подался вперед. — Но вы решили за меня. Вы не послушали. Вы просто их убили! Тэхёна затрясло. Он рухнул на колени тяжело, словно из него выбили дух. — Прости… Прости меня, Гукки… — всхлипы рвали грудь, мешая дышать. Глядя на этого сломленного человека, Чонгука пробрала ещё большая злость. Он схватил тонкую вазу, что стояла рядом и с силой швырнул её в сторону Тэхёна. Фарфор с оглушительным звоном разлетелся вдребезги у самых колен старшего, осыпав осколками его ханбок. — У меня не было выбора… — заходясь в рыданиях, не поднимая головы. — Не было другого выхода, понимаешь?! Я не мог иначе! Он пополз к брату на коленях по обломкам вазы, не замечая, как острые края режут ткань и кожу. Вцепился в его одежду, обнял ноги, прижимаясь лицом к подолу и сотрясаясь. Умолял о пощаде, о понимании, о малейшем знаке того, что он не окончательно потерян. Чонгук не шелохнулся. Не смотрел вниз, не чувствовал чужих рук и не слышал надрывного плача. Взгляд застыл на стене, превратившись в безжизненную точку. — Я обещал тебе… — старший прижимался лицом к ногам брата, всхлипывая. — Я обещал, что придумаю что-нибудь, что мы будем вместе… Я не смог сдержать слово… Я так жалею, что не послушался тогда. Отговорил тебя от побега со мной… и подвел тебя. Я подвёл тебя, Чонгук. Рыдания разрывали грудь, пока он обнимал ноги брата сильнее. Мальчик стоял над ним, неподвижно, но сердце, это предательское сердце дрогнуло. Осколки разбитой вазы впились в ладони, но юноша не обращал на порезы никакого внимания, боль была куда глубже. Младший резко вырвал ноги из хватки брата, сел перед ним на корточки. Медленно и осторожно протянул руку и коснулся влажной от слез щеки брата. Никогда прежде он не видел Тэхёна плачущим. Человек, который не проронил ни слезы на похоронах родителей, теперь стоял на коленях, хныча навзрыд, по-детски горько и беспомощно. Чонгук осторожно взял пораненную руку старшего в свою. Кончиками пальцев начал аккуратно вынимать маленькие, острые осколки фарфора, впившиеся в кожу. Не произнес ни слова, сосредоточившись на задаче, но сердце билось в невыносимом ритме, подражая боли, которую он видел в глазах брата. Тэхён, не обращая внимания на осторожные касания, продолжал шептать: — Прости… Прости меня… Я не мог иначе, я не…мог. Мальчик закончил вынимать осколки, отбросил их в сторону и снова прижался лбом к лбу своего хённима. В этот момент маска Чонгука окончательно рухнула. Он плакал вместе с братом чистыми слезами. Младший покрывать поцелуями мокрые, соленые губы брата, его щеки, веки, каждую пядь кожи, до которой мог дотянуться. Он целовал убийцу своих родителей и понимал, что не может остановиться. Потому что под этой мокрой кожей, под этими красными глазами был всё тот же хённим, который укрывал его одеялом от дождя. Любовь не знает справедливости. — Вы сказали, что не жалеете ни о чем, — поймал взгляд карих глаз. — Вы верили в свою правду… Как глупо, что я оправдываю… Но так не должно быть. Вы убили их, хённим… — Что мне делать? Гукки, что мне сделать, чтобы ты простил? Скажи, я исполню всё. Я всё сделаю, прошу… Чонгук мягко провел пальцами по его плечу, голос его стал тихим, баюкающим: — Сложите этот грех с души. Отпустите меня. Отправьте в храм, как того хотели отец и мать. Согласитесь на нашу вечную разлуку. Я буду молиться там каждый день, пока не искуплю то, что мы совершили. Выпрошу покой для их душ. Только так всё будет правильно. Только так мы очистимся. Слово «разлука» ударило Тэхёна сильнее, чем все осколки вазы вместе взятые. На миг он провалился в черноту, туда, где нет Чонгука, нет дыхания, нет жизни. А когда вынырнул, в груди вместо сердца билась только абсолютная воля. Он не будет хорошим. Он не будет праведным. Он будет тем, кто удержит братика любой ценой. Пальцы Тэхёна захлопнулись на запястье Чонгука железным капканом. Рыдания оборвались мгновенно. Лицо старшего брата окаменело, слезы на щеках замерли, а в глазах снова блеснула та самая беспощадная сталь, которая направляла его клинок в ту роковую ночь. — Нет, — отрезал юноша. — Этому не бывать. Он сжал руку Чонгука сильнее, притягивая его к себе, не оставляя пространства для маневра. — Ты никуда не уйдешь. Я скорее сожгу все храмы в мире вместе со всеми богами, чем позволю тебе исчезнуть. Мы будем гореть вместе, если придется, но здесь, со мной. В этом доме. Никакой грех не был для него страшнее, чем жизнь без Чонгука. Младший не умолкал, но каждое его слово лишь сильнее разжигало в Тэхёне глухую, черную ярость. Слезы на лице старшего высохли, оставив лишь грязные разводы на коже. Страдание сменилось ледяной решимостью. Разлука? Для Тэхёна это слово было страшнее смерти, страшнее любого ада. — Нет, — повторил Тэхён. Тэхён поднялся с колен, рывком заставляя Чонгука встать вслед за собой. Притянул его вплотную, сминая ткань ханбока, и заглянул в глаза с пугающей ясностью. — Хватит, — отрезал. — Хватит этих бредней… — обхватил лицо брата ладонями, фиксируя его голову, заставляя смотреть только на себя. — Слушай меня внимательно. Твоё мнение больше не имеет значения. Ты никуда не уйдешь, останешься здесь, в этом доме, со мной. Ты будешь спать в моей постели, есть с моего стола и дышать со мной одним воздухом. И ты будешь счастлив, Чонгук. Я заставлю тебя забыть всё, кроме того, что ты принадлежишь мне. «Ты принадлежишь мне.» С каких пор нежность брата сменилась тем, что он заявляет свои права на него? Как они до такого докатились?.. Оба знали ответ. Тэхён провел по гладкой коже большим пальцем. — Я убил их не для того, чтобы ты молился за них в какой-то лачуге. Я убил их, чтобы нас больше никто не смел разлучить, — каждое слово выходило с хрипом, будто он выкашливал свои легкие вместе с правдой. Он сжимал лицо брата так, что на белилах оставались вмятины от пальцев, — Ты мой, — повторил, чувствуя как горят губы. — И если для этого нужно, чтобы мы оба прогнили в этом греху до самых костей, да будет так.

***

Тэхён был в саду, гулял с дядей обсуждая дела рода, когда донесся нечеловеческий крик. Юноша не дослушал вопроса, и сорвался с места, в сторону покоев брата, откуда и доносился голос. Вылетел во двор и остановился, глядя, как Чонгук бился в руках Хосока, который его младшего с трудом удерживал, не давая вырваться за пределы внутреннего двора. Чонгук извивался, впивался ногтями в доспехи стражника, оглашая поместье криками, в которых не осталось ничего человеческого. Тэхён запер младшего в его же покоях и две недели как не посещал его. Осторожничал с прислугой, которая заботилась о нём, доверяя эту задачу только проверенным. Тем, кому мог доверять, ведь не хотел, чтобы повторилась ситуация с изменой. Со стороны могло показаться, что этим Тэхён Чонгука наказывал, но это не так. Но не судья тот, у кого руки по локоть в крови. Он лишь хотел уберечь его, но из этого вытекала другая истина: он хотел его контролировать. Тэхён преодолел разделявшее их пространствов, рывком вырвал брата из рук Хосока, хватая за шкирку, и потащил обратно к дому. Заволок в покои, швырнул на циновки и, не оборачиваясь, бросил страже: — Лекаря сюда! Живо! — Я не болен! — Чонгук вскочил, задыхаясь от ярости. Волосы растрепаны, в глазах безумный огонь. — Перестаньте это делать! Позовите лекаря лучше себе! Он бросился к Тэхёну, хватая его за отвороты ханбока, тряс его, пытаясь достучаться сквозь ледяную маску. — Отпустите меня! Вы не имеете права держать меня здесь силой! Я не вещь, не ваш раб! Отпустите! Тэхён стоял неподвижно, позволяя брату выплескивать гнев. Взгляд был тяжелым, лишенным жалости. Он смотрел на Чонгука так, словно тот действительно бредил в лихорадке, и это спокойствие ранило Чонгука сильнее, чем кандалы. — Твое право закончилось в ту ночь, — отрезал Тэхён, перехватывая его руки и рухнув на колени, заставил того свалиться на циновку, сжал запястья над головой брата. — Ты не в себе, Чонгук. И пока ты не придешь в норму, ты не сделаешь ни шагу за этот порог. — Я в норме! Это вы убили их! Вы! — Чонгук захлебывался криком, пытаясь вырваться. — Отпустите меня! — Лекарь поможет тебе, — Тэхён прижал его к стене, игнорируя обвинения. — А потом ты ляжешь в постель. Нам некуда спешить. У нас впереди вся жизнь, чтобы ты привык к этим стенам. Он навис над братом, гася его сопротивление своим весом. В его глазах не было ни капли сомнения — только непреклонная воля тюремщика, который искренне верит, что спасает своего пленника. Дверь с грохотом распахнулась. Минджун остановиля на пороге, глядя на разруху в покоях и на Чонгука, который бился в руках старшего брата. Лицо дяди исказилось. — Что здесь происходит? — его голос дрожал от брезгливого ужаса. — В него… — указывая трясущимся пальцем на Чонгука, — в него явно вселился злой дух! Посмотри на него, Тэхён, он обезумел! Минджун не скрывал своего отвращения к состоянию своего младшего племянника. Сумасшествие в роду Кимов позор, который выжигали каленым железом. По мнению дяди, Чонгука следовало немедленно заковать в цепи и отправить в дальнее поместье, скрыв от глаз мира, или вовсе запереть в подземелье, чтобы никто не узнал о пятне на имени предков. Тэхён медленно повернул голову. — Мой брат не сумасшедший. И он никуда не уедет. — Ты ослеп от своей привязанности! — выкрикнул Минджун. — Вон из моего дома, дядя. — Тэхён шагнул навстречу, вытесняя его из комнаты. — Проваливайте. Я свяжусь с вами, когда сочту нужным. Минджун, побагровев от ярости, скрылся в коридоре. Тэхён захлопнул дверь и кивнул лекарю, что подоспел. Этому человеку Тэхён за помощь Чонгуку позже не скупился, даровав целое поместье за услуги. Цену, за которую можно было купить верность десяти министров. Для Тэхёна это было лишь малой платой за право обладать своим сокровищем. Лекарь, низко кланяясь, достал из сумки флакон с темной жидкостью. — Преизбыток желчи и смятение духа, господин Ким. Я дам ему отвар маковой росы с корнем мандрагоры. Это погрузит его в сон без сновидений, смирит буйство крови. После господин станет податливым, словно теплый воск. Тэхён кивнул, не сводя глаз с измученного брата. Лекарь готовил чашу, и воздух наполнился горьким, дурманящим ароматом. Чонгук поднял на Тэхёна взгляд, полный бессильной ненависти, но тот лишь молча ждал, когда зелье даст ему то, чего не смогла добиться сам — покорность его единственного и самого дорогого пленника.

***

Когда ночью Тэхён пришёл к братику в спальню и устроился рядом на циновке, прижавшись к нему и вдыхая аромат кожи, Чонгук вел себя спокойно. Не сопротивлялся, хотя в его душе бушевала буря противоречий. Глубокая привязанность боролась с невыносимым отторжением. Он любил Тэхёна той силой, которая не поддавалась логике, но в то же время не мог простить того, что произошло. Тело Чонгука, расслабленное под действием отвара, лишь вяло отзывалось на прикосновения. Мальчик поднял на старшего брата безвольный взгляд. Тэхён, видя его состояние, наклонился и прошептал: — Давай прекратим. — Да, нужно прекратить, — ответил младший, пытаясь отстраниться, но руки Тэхёна не отпускали. Хённим притягивал к себе, нежно гладил, называл по имени, и Чонгук цепенел изнутри, ощущая, как тело обмякает. Сознание, затуманенное зельем, освобождало его от тяжести воспоминаний об убийстве. Рана, что сломала его. В этот момент не имело значения ничего, кроме близости Тэхёна. Старший брат шептал ему слова на грани, губы настойчиво искали губы Чонгука, а когда нашли давили, страстно требую позволить этому поцелую случиться. Мальчик невольно начал отвечать на поцелуи. Тело, лишенное воли, само поворачивалось навстречу, а старший видя отклик, перестал сдерживаться. — Как я могу хотеть тебя после всего, что случилось? — вырвалось у Чонгука, когда Тэхён начал срывать с него верхнюю одежду, обнажая плечи, и тут же припав к персиковой коже, вырвал желанный стон. Мальчик отдавался ощущениям от настойчивых рук, незаметно для себя проваливаясь головой в воспоминания. Событие, что случилось с ним два года назад. Тэхён точно так же пришел ночью, соблазнил, попросил довериться, и Чонгук отдал ему себя. Сейчас, в этот момент, его хённим вновь шептал, что Чонгук сам этого хочет, и младший не мог отрицать правды. Доверие было подорвано, но желание живо. Он умирал в объятиях любимого человека, ощущая жар тела и поддаваясь, сам уже гулял по его телу и ёрзал на циновке, ведь терпение заканчивалось. Рассудок требовал оттолкнуть, но тело, предательски расслабленное тело, позволяло себя притягивать. Тэхён, наклонившись, поцеловал шею младшего, вызывая судорожные вздохи, заставил Чонгука выгнуться. Старший прошел языком по чувствительной коже, а затем, сняв с Чонгука последнюю нижнюю одежду, прошептал прямо в губы: — Ты ведь хочешь меня. — голос возбуждён до предела. Он соскучился по вкусному телу братика. Чонгук мог только кивнуть, широко раздвигая ноги, чтобы принять его. Он знал, что делает ошибку, но сейчас это было неважно. В этом огне он сгорал. Сгорал, чтобы исчезнуть и забыть обо всем. Юноша грубо впился пальцами в волосы Чонгука, заставляя того запрокинуть голову. Запах благовоний перемешивался с острым мускусом и едва уловимым ароматом горького отвара, который всё еще делал движения младшего тягучими, как патока. — Мой мальчик… — выдохнул Тэхён, прижимаясь губами к дергающейся жилке на шее. — Только мой. Такой красивый, — проходясь языком до самого пупка и запуская туда язык, чтобы младший вцепился в его волосы, — такой послушный, — спустился к получившему члену и взяв ствол в руку, прошёлся по головке языком, отчего Чонгук изогнулся всем телом. После надавил самым кончиком на уретру. Заглотал член полностью, а его братик надавил на голову, сжимая его своими мясистыми бедрами. Тэхён обожал сводить его с ума. Обожал доставлять ему удовольствие. Чонгук всхлипнул, когда широкая ладонь брата скользнула под ягодицы и сжала половинку бесцеремонно. Он ненавидел эти руки, но кожа предательски плавилась под ними. Тэхён плавно скользнул к дырочке братика, давил на вход и почувствовав насколько он сжавшийся, нежно погладил тугие стеночке. Не давил и позволял Чонгуку наслаждаться минетом. Младший оттянул за длинные волосы брата, чтобы тот запрокинул голову и отстал от его сочашегося смазкой члена, чтобы взглянуть на затуманенные глаза и произнести: — Ты… ты сделал меня таким, — учащенно дышал и замолк на секунду, отдаваясь ощущению того, как в его дырочку пробирается палец. — Сломал… заставил зависеть. Как ты можешь… — и отпустил, откликнувшись на циновке. Тэхён вновь взял в рот налитый кровью и готовый кончить член, несколько поступательных движений до самого ствола, до самой глубины горла, и тело младшего задрожала, колени сжались вокруг его головы сильнее. Юноша отпустил голову, рукой подрочил и когда Чонгук кончил, он собрал его сперму в ладони, чтобы размазать им упрямо сжавшуюся дырочку и растянуть до состояния, когда тот сможет принять его возбуждённый до предела член. Вошёл в него резким, глубоким толчком, выбивая из Чонгука стон, который тот тут же попытался проглотить. Остановился, поглаживая и опуская одно его бедро к себе на плечо, а под ягодицами поставил подушку, чтобы можно было входить плавно и полностью. Начал двигаться, сначало размеренно, а после ускорился, наблюдая за напряжённым телом под собой. Каждую эмоцию, каждое изменение на любимом лице просчитовал. Он знает братика очень хорошо, нет и миллиметра в этом теле, которого бы не коснулись его руки, не целовали бы губы. — Никто не смеет брать то, что мое. Больше не один человек не коснется тебя. Запрещаю, слышишь? — вышел из плоти братика, а тот недовольно поежился, подставляя свою задницу, — Даже пальцем тебя никто не коснётся, никто и никогда. — голос жёсткий. Чонгук испугался бы, если бы был в нормальном состоянии и умел мыслить трезво. Но он этому к сожалению никогда и не учился. — вновь толстый член вошёл в мальчика, заполнил всё внутри, отчего он захныкал, глядя как сокращаются мышцы живота. Тэхён наклонился, надавливая телом. Так, чтобы правая нога изогнулась перед головой, а лицом оказаться на уровне лица любимого. Благо тело младшего было достаточно изворотливым. Чонгук подставился под укусы, руками обхватив шею бешенно трахающего его родного брата, и зрачки его расширились от невыносимого сочетания стыда и наслаждения. — Тогда это будет вашем… наказанием, — выплюнул мальчик прямо в ухо, едва справляясь с дрожью в голосе. — Вы не отпускаете меня… хорошо. Но я буду пытаться сбежать снова и снова. Буду позволять прикосаться к себе каждому. Никогда больше не назову вас любимым. Слышите?.. Никогда. Тэхён на мгновение замер. В полумраке его глаза блеснули чем-то диким. Он вытащил член, перевернул Чонгука на живот так, что мальчик уткнулся лицом в мятый шелк постели. Колени младшего разъехались по простыням, холодный воздух коснулся обнаженной спины, а в следующую секунду он сменился обжигающей тяжестью тела брата. Тэхён вошел сзади, на всю длину, заставляя Чонгука вскрикнуть и сильно сжать простыни. Прильнул к его мокрой от пота спину, покрывая поцелуями бледную кожу, нежную, как цветы подкотта. — Беги, — прошептал Тэхён, крепко держа талию и натягивая тело младшего на себя. — Пытайся сбежать, Гукки. Но знай, что хоть мир и велик, а я все равно везде с тобой буду. Где бы не был, ты везде будешь видеть мое лицо. Я выжег свое имя на твоей душе раньше, чем ты научился ненавидеть, малыш. Юноша подавался бедрами уже плавно, чтобы дать отдохнуть Чонгуку, и чтобы самому не кончить слишком быстро. Нет уж, это удовольствие он хочет растянуть как можно дольше. — Ты никуда не уйдешь. Чонгук зажмурился, чувствуя, как слезы смешиваются с потом. Он хотел крикнуть, что это ложь, но его тело, широко распахнутое навстречу брату, в очередной раз доказывало обратное. В хаосе из шелка, стонов и старых обид, Тэхён забирал его полностью, не оставляя места не на что, кроме себя. Воздух в комнате стал невыносимо горячим. Чонгук, прижатый лицом к циновке, задыхался, но не умолкал. Каждое движение Тэхёна внутри вызывало новый всплеск яростной беспомощности. Чонгук повернул голову, впиваясь ногтями в край постели, и его голос, сорванный и хриплый, полоснул по тишине: — Вы… вы просто животное, Тэхён! Вам плевать на меня, вам нужна только удобная дырка, чтобы сливать свою похоть!.. Вы видите во мне не брата… и даже не человека — лишь кусок мяса, который можно клеймить! Тэхён не сбил свой ритм ни на секунду. Наклонился ниже, почти ложась на спину Чонгука, дыханием опалял влажную кожу за ухом. Он словно не слышал оскорблений, лаская плечи брата с пугающей нежностью, которая контрастировала с грубостью толчков. Это молчание бесило Чонгука больше всего. Тэхён уже давно «прочитал» его, знал, что за этой яростью прячется скулящее от наслаждения тело. — Думаете, я ваша собственность?.. аххх… ммм… — Чонгук всхлипнул, когда Тэхён начал бешено выбиваться, направляя член на его особо чувствительную точку, заставляя его тело предательски выгнуться. — Вы чудовище… убийца… Стоит мне выйти за этот порог, и я найду того, кто очистит меня от вашего запаха. Я сбегу, слышите? Пожалуйста… помедленнее. Уйду… Тэхён перехватил его руку, которая лихорадочно царапала циновку, и переплел их пальцы, прижимая, показывая свою власть над ним. Методично вбивал в сознание младшего одну-единственную истину, что он здесь, что он подвластен. — Продолжай, — выдохнул после очередного стона. Ни капли злости. — Кричи, оскорбляй. Если тебе легче верить в то, что я животное, верь. Но посмотри на себя, Чонгук-а… Он осторожно перевернул его на спину, разрывая близость и тут же заполнил собой вновь. Чонгук вскрикнул, ноги невольно обвили талию брата, притягивая его еще плотнее. Ногти вонзились в широкую спину Тэхёна, оставляя багровые борозды, но губы продолжали извергать проклятия. — Я ненавижу тебя! Будь ты проклят! — хныкал Чонгук, содрогаясь в экстазе, который он сам себе запрещал. — Уйду… завтра же уйду… вы не найдете меня… Тэхён навис над ним, глядя прямо в затуманенные, полные слез глаза. Он ладонью стер капли пота со лба братика. — Можешь проклинать меня до рассвета, — прошептал Тэхён, снова и снова входя в него, заполняя собой всё существо брата. — Но твое тело сжимает меня крепче, чем твои слова пытаются оттолкнуть. Тело лгать не умеет. Ты можешь бежать на край света, но твоя кровь всегда будет звать мою. Прижался своим лбом к его, заставляя Чонгука смотреть на него, видеть в этой темноте только его одного. — Я часть тебя. А от самого себя еще никто не уходил. Чонгук зажмурился, не в силах больше выносить этот взгляд. Он продолжал шептать оскорбления, но они превращались в бессвязный лепет, тонущий в глубоких, властных толчках брата, который нежно и неумолимо забирал его душу. Как настоящий демон.

***

Ледяной ветер вырывал тени из-за углов, оставляя Чонгука один на один с ослепительной белизной заиндевевших надгробных плит. Мальчик стоял у могилы матери, едва касаясь пальцами обжигающего холодом рельефа иероглифов, и в его голосе, когда он заговорил, слышалась тихая, прозрачная грусть, застывающая паром в морозном воздухе. — Она была воплощением доброты, Хосок, — произнес Чонгук, глядя на промерзшую землю, где покоилось его единственное убежище. — Помнишь, как она встречала меня? Как смотрела? Она всегда говорила, что той любовью, которой она любит меня, никто другой не сможет… Хосок слушал, и в его груди поднималась глухая боль. Ему было жаль Чонгука, запертого в воспоминаниях, как в ледяном коконе. И еще сильнее ему было жаль Тэхёна. Перед глазами Хосока снова возник старший брат в ту ночь. Обезумевший, пропитанный запахом крови, он шел к спальне Чонгука, шепча его имя. Именно Хосок тогда встал у него на пути. Это он привел Тэхёна в чувства, омывал его замерзшее тело от родительской крови и подкупил слугу-смертника, чтобы Тэхён не взошел на плаху. Теперь, видя, как мальчик втаптывает жертву брата в колючий снег своей идеализацией прошлого, Хосок невольно задумывался над правильностью всего происходящего. — У каждого свои демоны, Чонгук-ним. И ваша матушка не была исключением. Госпожа была зависима от буддийских учений, которых не понимала. К концу жизни её разум стал мутным. Чонгук резко обернулся. — Как ты смеешь?.. Ты, ничтожный раб, порочишь память госпожи у её могилы? Ты совсем потерял страх?! — Я не могу опорочить её честь, господин, ибо в конце у неё её не осталось, — Хосок выдержал яростный взгляд. — Будь она той, кем вы её воображаете, отдала бы она мне такой приказ? Чонгук замер. Студеный воздух между ними стал тяжелым. — Какой приказ? — выдавил он. — Пред самой смертью она велела мне, что если вы не попадете в храм, если с ними что-то случится, то я должен убить вас. Своими руками. Чонгук вглядывался в лицо Хосока, пытаясь отыскать в нем хоть тень лжи среди зимней бледности. — Нет… Она не могла. Зачем ей это? — Быть может потому, что её сыновья впали в немыслимый грех? — Хосок сделал шаг ближе. — Она собственными устами сказала мне, что смерть ваша лучше, чем жизнь под властью Тэхёна. — Ты лжешь… — Чонгук попятился, утопая в сугробах. — Тебя прислал мой брат? Чтобы ты своими словами разрушил мою любовь к ней? — Сомневаюсь, что такое может разрушить любовь, — Хосок не отступил ни на дюйм. — Это чувство не так просто выстудить. Я лишь сказал правду. — Тогда зачем? Зачем сейчас?! — закричал Чонгук, и вдруг его крик оборвался. Он отшатнулся, зажимая рот рукой, и его глаза расширились от дикой, первобытной догадки. — Только если… только если ты не решил исполнить её волю сейчас?! Чонгук споткнулся о край обледенелого могильного холма и упал на жесткий наст. Снежная пыль взметнулась в воздух, а он, не в силах оторвать взгляда от приближающегося Хосока, в ужасе наблюдал, как тень слуги медленно накрывает его тело под безжалостным, холодным светом зимнего солнца.