зазаводье

Любой школьник попытается урвать всё от последнего дня лета. Уже завтра в жизнь вернутся школьная форма, уроки и домашняя работа. А также прогулы, вызовы к директору на ковёр и пересдача контрольных. Чуя трезво смотрел на вещи. Но конкретно сейчас? Школа идёт нахер, у него есть дело поважнее. – Вот видишь, я же говорил, что мой голубь победит! – громко закричал Чуя и подскочил с поребрика, на котором сидел вместе с Дазаем и кормил птиц. Перепуганные голуби мигом разлетелись в стороны, но поняв, что им ничего не угрожает, вернулись к еде. Дазай презрительно фыркнул и отвернулся. Он ненавидел проигрывать. Как, впрочем, и Чуя, особенно Дазаю, который обычно умудрялся подтасовать всё так, чтобы оставить Накахару ни с чем. Но не в этот раз: голубей не подговоришь. – Тебе просто повезло. На самом деле я поддался, – сказал Дазай и с хитрой улыбкой уставился на Чую. – Чего?! – Чуя растерялся на мгновение, но быстро пришёл в себя и подобрался, одну руку сжав в кулак, а другой указал на Дазая. – Да это просто, блять, невозможно! Ты всё врёшь! – Крошка Чуя так отчаянно не хочет признавать правду, что готов обвинить меня во лжи, как жаль. Дазая, казалось, совсем не заботило происходящее. На лице ни тени заинтересованности, но Чуя знал, что это лишь маска. Одна из ста тысяч масок, что его друг лихо менял по ситуации и настроению. Только Чуя умел видеть сквозь них. Теперь только Чуя... Ему не хотелось вспоминать, кто ещё мог, но больше нет. Отгоняя непрошенные мысли, Накахара потряс головой, за что, конечно же, сразу получил комментарий от Дазая о собачьих повадках. – Завались. Я выиграл и всё тут. Мой голубь отжал себе самый большой кусок хлеба, пока твой щёлкал клювом и клевал перья на крыльях. Кто вообще так делает вместо того, чтобы есть? – уже ускопоившийся Чуя сел обратно на поребрик и накрошил птицам ещё хлеба. В качестве ответа он услышал только смех и, насупившись, повернулся к Дазаю. – Да что, блять? Накахара не хочет признаваться даже себе, что вид смеющегося лучшего друга заставляет его тонуть от волны теплоты и нежности, которыми накрыло с головой. После всего, что произошло летом, Дазай впервые искреннее улыбался. Чуя не сдержал ответной улыбки. – Так делают буквально все, – заговорил вновь отсмеявшийся Дазай. – Хотя откуда такому грязному псу знать, что перед едой принято мыть лапы? От той светлой улыбки не осталось и следа. Её место заняла наглая, вызывающая. Дазай упёрся локтем в колено и положил подборок на раскрытую ладонь, сверля Чуя внимательным взглядом. Ждал привычную реакцию. Годы идут, а Чуя всё ещё продолжает взрываться каждый раз, когда Осаму сравнивает его с собакой. Годы идут, а Дазай всё ещё продолжает это делать. – Иди нахуй, – но в противовес своих слов именно сам Накахара встаёт и собирается уходить. Не с их совместной прогулки, а до ближайшего ларька, чтобы купить какой-нибудь газировки. Но его останавливает Дазай, взяв за руку. – Ты когда-нибудь слышал о зазаводье? – О за... чего, блять? Ты совсем ебанулся? На солнце что ли перегрелся? – О за-за-водь-е, – по слогам повторил Дазай, как будто это должно было всё объяснить. Ни хрена оно не объяснило. – Что это? – Секрет, – подмигнул ему Дазай, всё ещё держа руку Чуи в своей. Накахара честно старался игнорировать бешеный стук сердца, заглушающий всё – и звуки вокруг, и собственные мысли. Обычно ему было плевать на всплески тактильности его друга, но проведя ночь возле его больничной койки, сжимая ту самую руку в бинтах, скрывающих тогда свежий шов, всё стало как-то... странно. Осаму и прежде брался за лезвие, но никогда не переступал черту. Чуя соврёт, если скажет, что это его никогда не тревожило, но это ни в какое сравнение не идёт с тем, чтобы найти Осаму с порезами, идущими от запястий до локтей. Мама Дазая тогда уехала на несколько дней к родственникам в родной город, оставив сына одного, а Чуя просто сбежал из дома назло родителям, наказавшим его за драку. Он надеялся потусить с другом и поиграть в приставку. Может, посмотреть фильм, швыряясь в экран попкорном. Чуя точно знал, что Дазай будет дома, но тот упорно игнорировал стук в дверь, сообщения и звонки. Тогда он просто залез в окно комнаты Дазая, что делал уже тысячу раз в прошлом, и пошёл искать его по дому. Почти сразу Чуя понял, что Дазай закрылся в ванной, и решил не мешать другу, устроив набег на холодильник, но Осаму всё не выходил и Накахара попробовал заговорить через закрытую дверь. В ответ напрягающая тишина. А потом оказалось, что из-под двери потекла вода. В критических ситуациях Чуя никогда не впадает в панику, но это был первый раз, когда он был близок к тому, чтобы застыть в ужасе или вообще упасть в обморок, потому что когда он всё же одним ударом ноги снёс дверь, то увидел полную ванну, из которой на пол текла вода, и лежащего в ней Дазая со вскрытыми венами. Чуя никогда и никому не расскажет, что та картинка регулярно снится ему, заставляя каждый раз подскакивать в постели с бешено колотящимся сердцем, в ледяном поту и задыхаясь. На адреналине он вызвал скорую, вытащил друга и кое-как перевязал руки первым, что попалось – полотенцами в цветочек, которые стремительно пропитывались кровью, и выглядело это настолько сюрреалистично, что Чуя до сих пор сомневается, не сгенерировал ли это его мозг от шокового состояния. Вот ну не хотел же думать ни о чём таком, а оно само собой получилось. Вдруг Чуя почувствовал, что его куда-то тянут. И, боги, как он был рад услышать голос Дазая, вырывающий из кошмарных воспоминаний – с ним же в главной роли, что иронично, но не суть – и вновь обзывающий псом. Что-то о том, что Чую нужно лучше дрессировать, чтобы тот выполнял команды, когда просят, а не стоял, открыв рот. Плевать. Главное, не белый кафель в кровавых разводах и бессознательное тело на руках. – Да, блять, куда ты меня тащишь? – проворчал он, но продолжил идти, не обращая внимания, что его всё ещё держат за руку. – В зазаводье, конечно же! – радостно сообщил Дазай, оглядываясь назад. – Ты меня вообще слушал? – Нет, – честно признается Накахара. – Что за название такое идиотское? Как в сказке про Алису. – Там было зазеркалье, но суть ты уловил верно. Всю дорогу до загадочного зазаводья они провели в обычных разговорах обо всём и ни о чём. В какой-то момент Чуя уже успел забыть, куда они идут, и просто шёл следом, забредая всё дальше и дальше неизвестно куда. Оживленный город сменился окраиной с небольшими покосившимися от времени домами, затем узкими тропами и непролазными зарослями. В итоге они остановились почти что в лесу у огромного полуразрушенного здания, обнесенного забором. С другой стороны от него был обрыв с бетонными плитами, а внизу – река. Очень странное место. Такие обычно взрослые называют злачными и запрещают там гулять. Идеально подошло бы для проворачивания незаконных дел или вроде того. – Мы пришли! – торжественно сообщил Дазай, вскидывая руки вверх и улыбаясь – вновь искренне, вновь сведя Чую с толку, который только и смог выдавить из себя удивленное «ха?», оглядываясь. – Добро пожаловать в зазаводье! Чуя всё ещё не понимал, где они. Ассоциации с Алисой, путешествующей по сомнительным местам, стала только сильнее. Дазай тем временем направился к обрыву и сел на одну из плит, свесив вниз ноги, а затем помахал удивлённому Чуе, подзывая к себе, чтобы присоединиться. – Когда-то здесь был стекольный завод, – Дазай указал на то самое здание за их спинами, когда Чуя устроился рядом. – Он давным-давно уже закрылся из-за неудобного месторасположения. Мы тут часто гуляли с Одасаку. Вот она. Тема, которую Дазай избегал с того самого дня, когда очнулся в больнице. Ода Сакуноске был его другом, и Чуя даже под пытками ни за что не признается, что иногда завидовал парню, который был старше, выше и рассудительнее – словом, собрал в себе всё то, чего Чуе, по его мнению, отчаянно не хватало. Кроме того, Дазай почти точно был влюблён в Оду, а Чуя... ну, он не хотел быть третьим лишним, так что они редко виделись все вместе. Ему неизвестны подробности, кроме того, что накануне того самого вечера Сакуноске с кем-то неудачно подрался, попал в больницу и оттуда отправился не домой, а на секционный стол. Чуя не знал об этом, когда нашёл еле живого Дазая. Не знал, когда заваливал Сакуноске сообщениями и звонками. Не знал, когда ждал, что Дазай наконец-то очнётся. И только когда тот пришёл в себя и сказал о смерти Оды, Чуя всё понял. А сейчас, когда Дазай вдруг решил поднять эту тему, он не знал, что сказал. – Это было чем-то вроде... ну, знаешь, когда говорят «наше место». Одасаку придумал называть его зазаводьем. Как же неловко. Чуя видел, что Дазай весь как на иголках чесал покрытое растрепавшимися бинтами запястье на левой руке, и сам не знал, куда себя деть. Первым порывом было отвернуться, сделать вид, что не замечает чужой тревоги, не смущать и не смущаться самому ещё сильнее. Но когда это Чуя бежал от трудностей? Даже если невыносимо страшно – как в тот проклятый вечер, господи ты боже, стереть бы его из памяти – всё равно находил в себе силы идти вперёд. Поэтому отбросив любые сомнения, Чуя взял Дазая за руку, не давая тому и дальше издеваться над совсем недавно зажившей раной. Он почувствовал, как Дазай рвано вдохнул, и на мгновение сам испугался, что перешёл черту, это слишком, сейчас его точно оттолкнут и... Не оттолкнули. Наоборот, Осаму как будто расслабился – во всяком случае он стал выглядеть менее зажатым и более спокойным – и продолжил. – Мы всегда сидели тут или слонялись по окрестностям, но никогда не забирались туда, – он небрежно махнул свободной рукой на завод, и Чуя уже было собирался предложить сходить, если Дазай хочет, но не успел. – А в тот единственный раз, когда я уговорил Одасаку и мы это сделали, внутри оказалась кучка наркоманов, решивших, что мы хотим отобрать у них то, чем они там упарывались, и Одасаку заработал нож под рёбрами. Господи блять ёбаный ты боже, как же Чуя в ту секунду был рад, что не успел озвучить своё предложение. Неосознанно он придвинулся ближе, крепче сжимая чужую ладонь в своей. – Мне жаль. Ничего не говоря в ответ, Дазай лишь кивнул, смотря перед собой. Какое-то время они провели в тишине. – Наверное, мне не хочется, чтобы это место ассоциировалось с самым ужасным событием, случившемся в моей жизни, поэтому я привёл тебя сюда. Ну, знаешь... – он неопределенно взмахнул рукой и замолчал. Нет, Чуя не знал. Он не понимал, как может его присутствие перекрыть воспоминания о потере важного – любимого – человека. Они с Дазаем близкие друзья, но это ведь не то. Чуя повернулся лицом к нему, чтобы сказать об этом, но завис, увидев задумчивый взгляд, направленный куда-то далеко. Тёплый августовский ветер трепал каштановые волосы, приводя их в ещё больший беспорядок, чем они уже были. В лучах закатного солнца это всё выглядело настолько нежно, что перехватывало дыхание. – Ауч! – вдруг закричал Дазай, выводя из оцепенения, и выдернул руку из чужих пальцев. – Чуя, послушные собаки не калечат своих хозяев! Опустив взгляд, Чуя увидел, как тот трёт запястье, и понял, что случайно сжал его слишком сильно. В груди зародилось огромное сожаление и вина, потому что он заставил Дазая испытывать лишнюю боль, как будто ему и так недостаточно. – Прости, я... – он не успел договорить, потому что его перебили. – Вообще-то Чуя должен был поцеловать меня, но он слишком глупый, чтобы додуматься до этого самому, – Осаму демонстративно надулся, но так и не дождавшись никакой ответной реакции, кроме удивленного взгляда, тяжело вздохнул и взял Чую за руку, переплетая пальцы. – Чтобы заменить плохие воспоминания хорошими, Чуя должен поцеловать меня, – объясняет он. – Как в сказках, где принц целует принцессу, чтобы расколдовать её. Ну, знаешь... Опять это «ну, знаешь». Сколько уже, блять, можно? – Ты себя сейчас принцессой назвал? Чуя пытался сохранить серьёзное лицо, но его хватило от силы на пару секунд, а затем он засмеялся – в голос, громко, распугав сидящих на ветках птиц. Именно так, как смеётся только он. Именно так, как любит Дазай. Одна из вещей, заставляющих его восторженно залипнуть на Чуе, потерять дар речи, избавиться наконец от всех мыслей в своей чрезмерно умной и думающей обо всём на свете голове, оставляя там лишь одно: Чуя. Чуя, Чуя, Чуя... – То есть из всего, что я сказал, ты услышал только это?! – Дазай злобно сощурил глаза, хотя Накахара, занятый тем, что утирал уголки глаз после приступа смеха, этого всё равно не замечал. – Прости, – успокоившись, Чуя всё же посмотрел в ответ. Стоило взглядам столкнуться, как Дазай растерял всю свою уверенность в том, чтобы и дальше отчитывать. – Вообще-то я услышал кое-что ещё. – О, и чт... До того, как Дазай успел закончить свой саркастичный комментарий, Чуя прикоснулся к его губам своими. Что ж, теперь он знает прекрасный способ заткнуть дазаевский пиздеж. Эффективно. Приятно. Как же, черт возьми, приятно. Почему он не сделал этого раньше? Тема подумать на досуге. А сейчас он поднимает свободную руку, чтобы прикоснуться к лицу напротив, пока пальцы второй руки продолжают переплетаться с чужими, нежно поглаживать их. Когда от недостатка кислорода стало дурно, Чуя прервал поцелуй. Телесного контакта стало резко не хватать, поэтому Накахара прижался своим лбом ко лбу Дазая, пока оба восстанавливали дыхание. – Вау, – первым нарушил тишину Осаму. – Ага, вау, – просто согласился с ним Чуя, не найдя в себе более подходящих слов. Из них двоих именно Дазай был тем, кто славился красноречием, и если даже он не придумал ничего лучше, Чуя и пытаться не будет. Осаму поёрзал, усаживаясь удобнее, и положил голову на плечо Накахары, а затем обхватил его руку своими, прижимаясь на можно сильнее. – Ты какого хрена прицепился как осьминог своими клешнями?! – Чуя был скорее смущён, чем недоволен. Всё в сегодняшнем дне слишком неожиданно. Ему нужен небольшой перерыв осознать и принять новую действительность. Ту, в которой он целуется со своим лучшим другом. – Во-первых, тебе нравится, – Дазай самодовольно усмехнулся, и до того, как Чуя успел хоть что-то сказать, продолжил. – Во-вторых, у осьминогов не клешни, а щупальца, идиот ты необразованный. Клешни у крабов, – и Накахара, конечно, мученически простонал. – Только, блять, не начинай про крабов, умоляю! Он знал, что если вовремя не остановить, то Дазай со своей необъяснимой гиперфиксацией на крабах уже не заткнётся. – Тогда тебе придётся заставить меня, – Осаму улыбнулся по-лисьи и потёр подборок пальцами, делая вид, что серьёзно раздумывает. – Как бы это сделать? Знаешь, если ты не найдёшь способ заткнуть меня, я расскажу о... Чуя уже не узнает, о чём именно Дазай собирался рассказать. Потому что он поступил именно так, как его просили – заткнул этот чёртов болтливый рот поцелуем. Дерзко, настойчиво сминая чужие губы и проходясь по ним языком, выбивая из чужого рта еле слышный стон. Чуя сам не заметил, как зарылся обеими руками в чужие волосы, пропуская их сквозь пальцы и наслаждаясь мягкостью слегка вьющихся прядей. Дазай же прижимал его к себе, и только почувствовав под задравшейся футболкой на пояснице чужую холодную руку, Чуя вздрогнул. – Прости, – прошептал Дазай, отпрянув на мгновение. – Всё окей, – прошептал в ответ Накахара и сталкивая губы вновь. Они целовались вечность, пока оба не выдохлись. С румянцем на щеках и опухшими губами, парни всё же выпустили друг друга из объятий, чтобы лечь рядом. Чуя нашёл чужую ладонь и крепко сжал её. Солнце уже окончательно скрылось за горизонтом, предоставив свободу другим звёздам. – Видишь, вон там три звезды? – спросил Дазай, показывая куда-то в небе. Чуя внимательно пригляделся и пусть не сразу, но нашёл то, о чём говорил Осаму, и кивнул. – Это Альтаир, Вега и Денеб. Летне-осенний треугольник. – Разве созвездиям не дают более поэтические названия? – Чуя удивленно сморщил лоб, от чего Дазай улыбнулся и поцеловал его в складку между бровей. – Это не созвездие, а астеризм. – Блять, хватит говорить на научном, объясни по-человечески! Когда Чуя что-то не понимал, он злился и ругался, а Дазаю всегда становилось смешно наблюдать за ним. Как и в этот раз. Но чтобы не злить Накахару ещё больше и навлекать на себя его гнев, Осаму всё же не стал томить и тянуть с объяснениями. – Грубо говоря, астеризмы – это часть созвездий. Созвездия как правило большие и имеют сложную форму, а астеризмы куда меньше и проще. – Типа учёные разбили каждое созвездие на несколько отдельных? – в голосе Накахары улавливался интерес, и Дазай готов был лопнуть от счастья. Не так много существовало людей, любящих слушать его энциклопедическую болтовню. В сущности, всего двое. То есть один… – Ммм, не совсем, – он повернулся на бок, и Чуя сделал то же самое. – Вообще-то звёзды в астеризмах могут быть частью разных созвездий. В том, что сейчас над нами, звёзды из трёх созвездий: Орёл, Лира и Лебедь. Чуя простонал, ругаясь себе под нос на «ёбаных учёных», и уткнулся лицом в чужую грудь. Вообще-то это был коварный план, чтобы точно не видеть лица напротив и спрятать своё. Потому что целоваться и говорить о звёздах, конечно, прикольно, но была тема, которая очень сильно волновала Чую. На голову ему вдруг легла чужая ладонь и принялась гладить по волосам. Как же, сука, приятно и хочется остаться в моменте, но. Это тоже важно. – Дазай, – его голос звучал приглушённо. Когда Дазай отозвался тихим «м?», Чуя откашлялся и спросил. – Что у тебя было с Одой? В этом не было смысла, но Чуя всё равно зажмурился. Где-то между поцелуями ему пришла в голову мысль, что Дазай хотел стереть не воспоминания о последнем посещении этого места с Одой, он хотел стереть воспоминания о самом Сакуноске. А Чуя просто удачно подвернулся, чтобы вытеснить мысли о смерти любимого человека. Всего лишь замена. – Мы дружили? – Осаму звучал настолько удивленно, что его ответ походил скорее на вопрос, и это только усилило подозрения Чуи. – Что ты имеешь в виду? Скорее всего, Дазай просто не хочет признаваться. Скорее всего, Чуя застал его врасплох. Да, раньше ему не удавалось подобное, но ведь всё бывает впервые. Скорее всего, Дазай старается выиграть время, чтобы придумать ответ или увести разговор в другое русло. Скорее всего… – Вы встречались? – сомневаться можно ещё долго, а Чуя привык рубить с плеча, и что-либо менять в своих привычках он не планировал. – Ты влюблён в него? – у него не хватило духа добавить «был». Дазай же как будто подавился воздухом и даже приподнялся, упершись локтями в бетонную плиту, и уставился удивленно на Чую. – Что, прости? В твою дурную голову как вообще такая мысль пришла? – Чуя неуверенно поёрзал, думая, как ему лучше устроиться, чтобы продолжать избегать взгляда, но в итоге только разозлился на себя и свою неуверенность и сел, сложив руки на груди в защитном жесте. Осаму стало немного неуютно от того, что Чуя испытывает потребность защищаться в разговоре с ним. – Ты на него так смотрел всё время, а ещё не затыкаясь говорил, какой Ода замечательный. Что я должен был подумать? От нерешительности не осталось и следа. Накахара столкнул взгляды и внимательно разглядывал чужое лицо, надеясь прочитать ответ ещё до того, как тот сорвётся с губ Осаму. Но что-то очень сильно пошло не по плану, потому что тот просиял и восторженно прикрыл щёки руками, оставляя теперь уже Чую абсолютно потерянным и непонимающим. – Чуя ревновал меня! – Чт… Нет! Ни за что! Ни в коем случае! Дазай! Он продолжал кричать, но Дазай ожидаемо не слушал, повторяя о ревности. Конечно же, приплёл собак и то, как они преданны хозяину, а Чуя только скрипел зубами, стирая их в крошку от усилия, с которым сжималась его челюсть. Успокоился Дазай так же резко, как и начал весь этот цирк. – Нет, Чуя, мы не встречались, и я никогда не был в него влюблён. Не знаю, что ты себе напридумывал, но Одасаку точно не в моём вкусе. «А я в твоём?» – чуть было не ляпнул тот в ответ, но вовремя прикусил язык, хотя от Дазая эти метания, конечно, скрыть не удалось, и не удивительно, что его лицо тут же приняло хитрое выражение, не предвещающее для Чуи ничего хорошего. – Хотя знаешь, мне всегда нравились рыжие. Так что тут попадание. Но только тут, – Осаму говорил, смотря на Чую в упор, и совершенно не смущаясь. Чего не скажешь о Накахаре, лицо которого стремилось слиться по цвету с его волосами. В качестве маскировки, не иначе. – Мне нравятся грубые невоспитанные коротышки. Видишь? Абсолютно мимо! От злости Чуя закричал, что прибьёт этого придурка, который в свою очередь заливался смехом. И ни за что Накахара не признается, что под злостью пряталось смущение, потому что пусть вот так совершенно нелепо и раздражающе, ровно в дазаевском стиле, но Осаму сказал, что Чуя в его вкусе, а это пиздецки смущает. Вот и как, спрашивается, они успели от голубиных боёв перейти к такому всего за несколько часов? Чуя точно не объяснит. Крича и ругаясь, он толкнул Дазая в плечо, чтобы тот лёг обратно, забрался на ему на бёдра и принялся щёкотать, обещая не останавливаться до тех пор, пока Дазай не начнёт умолять перестать. – Пощады не жди! – сквозь смех прокричал Чуя сорвавшимся голосом, заставляя Дазая буквально задыхаться от истерики, и непонятно, что её вызвало в первую очередь – щекотка или сказанное. – Чууу… господи! Чуя! Хватит! Умо… блин, умоляю! Я сейчас умру! – он продолжал заливаться смехом и виться ужом под беспощадным Накахарой. Дождавшись ещё парочку «умоляю», Чуя сжалился и прекратил, просто упав на Дазая сверху. Он тоже устал. Они так лежали в тишине: Чуя с закрытыми глазами слушал мерный стук чужого сердца, отгоняя мысли о том, что в тот день мог не успеть, а Дазай обнимал его и выводил пальцами на чужой спине известные только ему одному узоры. – Слишком громко думаешь, – первым заговорил Осаму. Одна его рука добралась до рыжих волос и принялась наматывать пряди на пальцы, играясь с ними. – Со мной всё нормально. Чуя поспорил бы. Когда нормально, не забираются в ванну резать вены. – Выруби хоть на один вечер свой ебучий гениальный мозг и перестань анализировать меня, – недовольно ответил он. Не нужно быть гением, чтобы понять Чую. Он всегда первый в очереди обвинить себя, если с его близкими что-то происходит, какими бы ни были обстоятельства. Дазай увидел это тогда, очнувшись в стерильно-белой палате. По лицу напротив разве что только бегущей строкой не шло «я проебался, и мой друг чуть не умер». Это был второй раз в жизни, когда Дазай в полной мере почувствовал вину. Первый – буквально за сутки до, когда Одасаку получил удар ножом и умер почти сразу, как его доставили в больницу. – Прости, – сказал он, и это был ответ совсем не на то, что последним сказал Чуя. И он, судя по взгляду, это понял. – Почему ты мне ничего не сказал? – Я испугался. Всё случилось так быстро. Я даже в скорую позвонить не смог, это сделал Одасаку, – Дазай с отвращением к самому себе скривился и сжал Чую в своих объятиях настолько крепко, что тому стало тяжело дышать, но когда Накахара аккуратно зашевелился, стремясь ослабить чужую хватку, Осаму и сам перестал давить так сильно. – Я только рыдал и паниковал. Не смог оказать первой помощи. Пока у него ещё были силы, мы выбрались с территории завода, чтобы врачам было нас проще найти. Когда они приехали, Одасаку уже был без сознания. Если бы я не дал ему отключиться, если бы смог оказать первую помощь, он… Дазаю не нужно было заканчивать, Чуя и так прекрасно понял ещё на середине. Конечно, Осаму винит во всём себя. В этом они оба чертовски похожи. – Ты мне не поверишь, но я всё равно скажу это, – Чуя поднял голову с чужой груди, чтобы посмотреть в лицо Дазая, по которому текли слёзы. – Ты не виноват. Дазай закрыл глаза и прижался щекой к руке, которую Чуя протянул, чтобы стереть дорожки слёз. Это был самый откровенный разговор в его жизни. Посоперничать с ним может только тот, в котором Осаму рассказал Одасаку о чувствах к Чуе и попросил держать это в тайне. Хранить этот секрет одному в какой-то момент стало невыносимо. У него было всего два друга – Одасаку и Чуя, и не рассказывать же тому, кто является объектом чувств об этих самых чувствах. Они не взаимны – не могут быть взаимны – так и зачем портить многолетнюю дружбу? Хотя Одасаку и предлагал попробовать, но Дазай был не преклонен. А потом случилась больница, болезненное пробуждение под щенячьим взглядом голубых глаз и долгие недели восстановления привычной жизни – или её подобия. Всегда рядом был Чуя, и что-то в его поведении, его взгляде, во всём нём изменилось, зародив в сердце Осаму крупицу надежды. А что, если?.. И вот он попытался, и теперь они здесь – Дазай обнимает его так отчаянно, словно в последний раз, словно от этого зависит его жизнь, а Чуя нежно сцеловывает его слёзы, которые никак не могут перестать течь. Осаму шепчет тихое «спасибо», сам толком не понимания, за что – за всё сразу, пожалуй. Чуя не отвечает, лишь слегка прикусывает губу, солёную от слёз, и продолжает целовать, целовать, целовать. Горе сплачивает, сшибает все преграды. Быстро проскочив этап стеснения от нового характера прикосновений, они лежали, обнявшись, на бетонных плитах, не чувствуя дискомфорт, освещённые сиянием ярких звёзд, укутанные последними минутами уходящего лета. У них есть все секунды мира, чтобы насладиться крепкими объятиями и горячими поцелуями, насладиться друг другом и последней августовской ночью в зазаводье, стереть остатки плохих воспоминаний и заменив их хорошими. Приятными. Любимыми.