Съезд расстрелянных

Москва. Очередной съезд ВКП (б), но на этот раз — с иностранной делегацией. Исполнительный комитет Коммунистического интернационала (ИККИ) обеспечил прибытие сразу нескольких гостей из Веймарской республики, среди которых был и Александр Штефанов. Событие и правда было волнительным. Не каждый раз иностранные специалисты из Германии удостаивались чести побывать на партийных собраниях, а ко всему прочему — и выступить с речью. Александр готовился кропотливо и чётко знал, что спросить, что ответить, где сделать замечание. Но в конце концов все мысли были заняты одним: встречей со Стасом. Последний раз они виделись на вокзале в зимний вечер. Вьюга бушевала, пути накрыло снежной пеленой, а они сами почти не видели друг друга. Но несмотря на гул ветра, отчётливое «свидимся ещё, Сашка» резонировало в груди, доходило до самого сердца, ускоряло кровоток так, что мороз и холод были позабыты. И объятия. Тёплые, нежные… Прощальные. Вспоминая тот день, видеть спустя годы точно такой же февральский мороз за окном было невыносимо. Сердце ныло и жаждало встречи, глаза искали знакомый силуэт и те самые русые кудри. Навострив слух, Александр пытался расслышать среди бесконечно смеющихся, спорящих и рассуждающих вслух голосов знакомый, громкий, с нецензурщиной и прочими доселе неизвестными словами. Услышал. А затем и увидел. Колонный зал Дома Союзов гудел сдержанным, почтительным шумом. Тысячи делегатов заполнили ряды кресел, и над всем этим морем голов витал тяжёлый дух официального оптимизма — того особого сорта воздуха, которым дышат в моменты, когда история, кажется, замерла в ожидании приговора. Стас Васильев сидел в президиуме, в третьем ряду, сжимая в руках кожаную папку с документами. Он не слышал и половины из того, что говорили ораторы. Его взгляд то и дело скользил в другой конец зала, туда, где в группе иностранных делегатов выделялась знакомая фигура. Александр Штефанов. Член НСДАП, уважаемый историк, человек, которого он не видел почти два года — с того самого вечера. С того самого февральского мороза. С того самого прощания. С того самого «Tschüss, mein Schatz», что звучало так интимно, словно самый нежный и глубокий поцелуй. И вот теперь он здесь. В Москве, на съезде. И смотрит на трибуну с выражением лица, которое Стас знал слишком хорошо: вежливый интерес, за которым прячется холодный, аналитический ум. — Слово предоставляется товарищу Штефанову из Германской Демократической Республики, — объявил председательствующий, и зал разразился положенными аплодисментами. Александр поднялся на трибуну неторопливо, с той особой грацией, которая всегда бесила и завораживала Стаса одновременно. Поправил очки, разложил бумаги, окинул взглядом зал — и на секунду их глаза встретились. В его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти насмешливое, прежде чем он заговорил. — Товарищи, — начал он на чистом русском, с едва уловимым акцентом, который делал его речь особенно отчётливой. — Позвольте мне, как представителю братской партии, отметить выдающиеся успехи советской индустриализации. То, что было достигнуто за годы первых пятилеток, поистине впечатляет. Он говорил о росте промышленного производства, о новых заводах, о темпах, которые поражали воображение. Его голос звучал ровно, уверенно, подкреплённый цифрами и фактами. Стас невольно заслушался — проклятый немец умел говорить. — Советский Союз стал не просто страной, — продолжал Александр, — он стал авангардом мировой революции, маяком для трудящихся всего мира. И в этом, безусловно, огромная заслуга партии и её руководства. Здесь он сделал паузу — едва заметную, но Стас, знавший его как облупленного, уловил эту микросекундную заминку. Александр поправил очки, бросил быстрый взгляд в сторону правительственной ложи, где сидел Сталин, и продолжил: — Однако, товарищи, позвольте мне, как историку, обратить ваше внимание на один важный момент. Революция — это не только темпы и цифры. Это ещё и доверие. Доверие между партией и народом, между руководством и рядовыми членами. Без этого доверия, без возможности открытого обсуждения ошибок, любое, даже самое блестящее строительство рискует превратиться в пирамиду, которая может рухнуть от одного неверного шага. По залу пробежал лёгкий шумок. Кто-то закашлялся, кто-то заёрзал в кресле. Стас почувствовал, как у него похолодело внутри. Александр, чёрт бы его побрал, говорил то же самое, что говорил ему тогда, в спорах, в те редкие минуты откровенности. Он никогда не умел молчать, даже когда молчание было единственным способом выжить. — Я ни в коем случае не ставлю под сомнение гениальное руководство, — быстро добавил Штефанов, заметив реакцию зала. — Я лишь хочу сказать, что великая страна достойна великой открытости. Das ist alles. (Это всё.) Он закончил речь под вежливые, но уже не такие единодушные аплодисменты. Несколько человек в первых рядах переглянулись, кто-то из секретариата быстро делал пометки в блокноте. Александр сошёл с трибуны и направился к своему месту — в самый дальний конец зала, почти у дверей. Он сел, поправил манжеты и… посмотрел прямо на Стаса. И улыбнулся. Той самой улыбкой — лёгкой, чуть насмешливой, с откровенно заигрывающим прищуром, от которой у Стаса всегда перехватывало дыхание. «Вот же гад», — подумал Стас, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Два года разлуки, два года попыток забыть, два года вранья самому себе — и один этот взгляд разрушал всё к чертям собачьим. Он попытался сосредоточиться на следующем докладчике, но слова пролетали мимо ушей. Он чувствовал на себе этот взгляд — прожигающий, дразнящий, обещающий. В нём было всё: и старая боль, и нежность, и что-то ещё, чему Стас боялся дать название. Через двадцать минут он понял, что больше не выдержит. Он встал, извинился перед соседями и, стараясь не привлекать внимания, вышел из зала. Балкон Дома Союзов был пуст и холоден. Февральский ветер трепал тяжёлые шторы, но Стасу было всё равно. Он опёрся руками о перила, жадно вдыхая морозный воздух, пытаясь остудить голову, которая шла кругом. — Hier bist du also. (Вот ты где.) Голос раздался за спиной так неожиданно, что Стас вздрогнул и резко обернулся. Александр стоял в дверях, заложив руки за спину. Его лицо было спокойным, но глаза горели тем самым огнём, который Стас помнил слишком хорошо. — Ты… как ты вышел? — хрипло спросил он. — Ganz einfach. (Всё просто.) Сказал, что мне плохо. Немцам верят, особенно когда они только что критиковали Сталина. — Александр шагнул ближе. — А ты сбежал. — Я не сбежал. Я… вышел подышать. — Два года дышал, — тихо сказал Александр, подходя почти вплотную. — И всё ещё не надышался? Стас молчал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Запах знакомого одеколона, тёплой кожи, едва уловимый табачный дым — всё это ударило в голову сильнее любого вина. — Ich habe dich vermisst (Я скучал по тебе), — прошептал Александр, и эти незнакомые слова вдруг стали самыми понятными в мире. Стас схватил его за лацканы пиджака и притянул к себе. Поцелуй вышел таким болезненным, жадным, почти отчаянным — так целуются после долгой разлуки, когда уже не верят, что увидят снова. Александр отвечал с той же страстью, его пальцы впивались в плечи Стаса, словно боялись, что тот исчезнет. — Langsam (Медленнее), — выдохнул он между поцелуями, но сам не замедлялся. — Заткнись, — прошептал Стас, покрывая поцелуями его лицо, шею, снова губы. — Два года… два года, скотина… — Ja. — согласился Александр, улыбаясь прямо в его губы. — Но ты всё равно меня любишь. — Ненавижу. — Lügner (Лжец). Они целовались, пока хватало дыхания, пока ветер не заставил их оторваться друг от друга. Александр коснулся лбом лба Стаса, тяжело дыша. — Я думал, мы больше не увидимся, — тихо сказал он. — Мне было… Es war schwer. (Это было тяжело.) — Мне тоже, — признался Стас, и это признание далось ему труднее, чем любой политический доклад. — Bleib bei mir. (Останься со мной.) Хотя бы сегодня. — Не могу, — выдохнул Стас. — Ты же знаешь. Здесь везде глаза, везде уши. — Ich weiss. (Я знаю.) — Александр провёл пальцем по его щеке. — Но ты здесь. Это уже много. — Сашка… — Стас прижался лбом к его виску, чувствуя, как внутри всё дрожит от нежности и отчаяния. — Я так скучал. Так, что думал, сдохну. — Ich auch, mein Lieber. Ich auch. (Я тоже, любимый. Я тоже.) Они простояли так ещё несколько минут, не в силах разжать объятия, пока где-то внизу, в зале, решались судьбы мира. Через три дня, вернувшись в Берлин, Александр нашёл на своём столе конверт без обратного адреса. Внутри лежал лист бумаги с коротким текстом на официальном бланке: «Уважаемый товарищ Штефанов! Партийная комиссия ознакомилась с текстом вашего выступления на Съезде в Москве. Ряд высказанных вами тезисов признан не соответствующими генеральной линии партии и наносящими вред международному авторитету НСДАП. Вам надлежит явиться в Главное управление имперской безопасности для дачи объяснений 15 марта 1936 года в 10:00. Heil Hitler!» Александр перечитал письмо дважды. Потом аккуратно сложил его, убрал в ящик стола и подошёл к окну. Берлин тонул в сером, промозглом тумане. — Es ist vorbei (Всё кончено), — тихо сказал он пустоте. Где-то в Москве, за тысячи километров, Стас в эту минуту тоже смотрел в окно и думал о нём. И не знал, что единственный человек, ради которого стоило жить, уже получил свой приговор.