От чистого сердца

      Гроза пронеслась над школой Цанцюн, незамеченная её обитателями: никому из них было невдомёк, какую бурю только что усмирили искренние слёзы ученика Шэнь Цинцю.       Лорд Цинцзин не счёл нужным во всеуслышание делать Юэ Цинъюаня персоной нон грата и запрещать ему посещать свой пик. Тем более что необходимы подобные меры были лишь для тупиц, которые не понимали намёков, когда им указывали на дверь. После вчерашнего выдворения главы школы, тот сам не спешил возвращаться на Цинцзин: Юэ Цинъюань был тем, кто сдавался без боя, едва только Шэнь Цинцю выражал ему своё "фе".       Если у него и оставались какие-то иллюзии насчёт отношения к нему главы Юэ и его ожиданий по поводу шиди, то сейчас бессмертный благополучно протрезвел, избавившись от последних из них раз и навсегда. Шэнь Цинцю был для шисюна не более, чем пережитком неудобного прошлого, досадным напоминанием об общей когда-то судьбе, которое хотелось задвинуть подальше в пыльный угол, чтобы оно не светило своими безобразными трещинами и корявыми сколами, оскорбляя светлый взор праведного главы школы. А ничего, кроме трещин и сколов, око Юэ Цинъюаня увидеть было неспособно.              Шэнь Цинцю с удивительной легкостью стряхнул с себя эти мысли. Возможно, от осознания тщетности и никчёмности бремени, которое он так долго нёс, ему вдруг полегчало.       Но едва владыка пика учёных высунул нос за дверь своей хижины, как столкнулся лицом к лицу с тем, кого меньше всего ожидал увидеть.       - Ты ещё здесь откуда?!       Лю Цингэ стоял перед ним, сжимая в руке Чэнлуань. На его лице застыло противоречивое выражение. Если бы Шэнь Цинцю пришлось его описать, то первое, что приходило на ум - подавившийся, пытающийся всеми силами не выплюнуть застрявший в горле кусок. Или, выражаясь более прозаично - шиди выглядел так, словно в эту самую минуту страдал от запора.       - ...Я проник, когда вокруг никого не было.       Шэнь Цинцю коротко хохотнул: - У Бога Войны что-то с головой, если он тайком, как вор, пробирается на пик этого мастера? Неужели образцово-показательный праведник вроде тебя может вот так взять - и нарушить правила? А... Ну да: это ж правила, установленные этим недостойным! Отчего бы на них и не наплевать с высокой пагоды, так?       Шэнь Цинцю вовсю, не сдерживаясь, язвил. Несмотря на проблемы с Юэ Цинъюанем, он не отказался от намерения заставить его разобраться с Лю Цингэ. Он дал слово Ло Бинхэ, а слово Шэнь Цинцю - не пустой звук, в отличие от слова некоторых Ци-гэ. Владыка Цинцзин сейчас не стеснялся в выражениях, стремясь побольнее уколоть Лю Цингэ в отместку за его недавнюю выходку.       К его удивлению, владыка Байчжань не стал размахивать мечом и бросаться в ответ. Его лицо по-прежнему выражало внутреннюю борьбу. Брови Шэнь Цинцю поползли вверх. Он впервые видел на этом гордом, самодовольном лице такую палитру чувств. Обычно при их встрече Бог Войны открыто хмурился, а Шэнь Цинцю про себя плевался.       Прошла целая вечность, прежде чем Бог Войны Байчжань открыл рот и заговорил.       -...Я слышал от Му-шиди о том, что случилось в пещерах Линси. Это правда?       В висках запульсировала кровь, отозвавшись тысячью противных назойливых барабанчиков - предвестников мигрени. Вот почему Ло Бинхэ до сих пор дрыхнет, когда он нужен?! Нет бы проснуться, прибежать и, как водится, оскорбить Лю Цингэ от его имени! Бессмертный выпнул из головы нежданную раздражающую мысль: нищим, как известно, не дано выбирать. А Ло Бинхэ всё равно сейчас не было рядом, хоть исплюйся ядом, и ему, очевидно, придется самому справляться с этой досадной ситуацией.       - Разве это имеет значение?       Как он и предполагал, Лю Цингэ ему не поверил. Ну наконец-то: человек, который полностью оправдал его ожидания по поводу себя! По иронии судьбы, было странно успокаивающе ощущать хоть какую-то константу в своей жизни.       - Имеет! Это важно! Просто скажи мне, правда ли это: если ты действительно спас меня, я должен услышать это от тебя.       - А если и так? Ты что, поверишь словам этого мастера?       Шэнь Цинцю не мог взять в толк причину подобной настойчивости его шиди, саркастически отмахнувшись от вопроса. Ну признает он, дальше что? Лю Цингэ начнёт выискивать нестыковки в истории, чтобы обвинить его во лжи? Он не хотел тратить время на переливание из пустого в порожнее и развернулся, намереваясь вернуться в свой бамбуковый домик, чтобы побыть в тишине и уединении до начала занятий.       - Я был неправ.       Шэнь Цинцю как вкопанный застыл на пороге. Увидев, что его шисюн смотрит на него в полном недоумении, владыка пика Байчжань собрал в уме воедино всё, что он передумал за последние несколько дней. Он слышал о травме, слышал о шраме, и, учитывая подозрительную чистоту пещеры, в которой он совершенствовался, Лю Цингэ понял, что Шэнь Цинцю не собирался оставлять никаких следов своего присутствия. Раньше он был уверен, что высокомерный бессмертный презирает его, беспрестанно язвя и норовя воткнуть ему в спину нож во время их редких совместных ночных охот в юности.       И всё же, вопреки всему, в этом шисюне, которого он для себя заклеймил как исключительно чёрное пятно, оказался свет.       Для такого высокомерного человека, ставящего во главу угла себя и свои достижения, было немыслимо отказаться от своих целей ради помощи кому-то другому, особенно тому, кого он ненавидел. Теперь, глядя на своего шисюна, Лю Цингэ наконец-то в полной мере осознал ситуацию, которую, пусть и ненарочно, но создал сам. Шэнь Цинцю заплатил огромную цену за спасение его жизни, и открытие этой истины подействовало на Лю Цингэ подобно пролившемуся свету, расставляя наконец всё по своим местам относительно его собственного затруднительного положения.       Ослеплённый гордыней, он привык переть напролом, не признавая полутонов. Однако самая суть заклинательства заключалась в гармоничном сочетании всех явлений в природе: всё было едино, и частное содержало в себе целое. Негибкий характер Лю Цингэ был его силой, но в то же время его же слабостью - он стал для него тем самым единственым, но фатальным изъяном, который в итоге привёл к искажению ци. Его "тёмным пятном" оказались предубеждение, узколобость и поспешность в суждениях без понимания истинной сути вещей, что, естественно, является катастрофическим восприятием мира для заклинателя.       - Я... Этот шиди совершил грубейшую ошибку, поведя себя незрело и недостойно и опозорился и унизил себя, прилюдно нагрубив своему благодетелю и спасителю. Шэнь-шисюн, пожалуйста, позволь мне покаяться и отплатить тебе всем, чем смогу! Прости меня!       Лю Цингэ сложил перед собой руки и склонился в почтительном поклоне. Шэнь Цинцю впервые видел эту гордую голову склонённой перед ним. Но вестись на подобное он не намеревался. Глядя на этого обычного высокомерного человека перед собой, он сузил глаза и усмехнулся.       - За что ты извиняешься, за своё существование? Ты весь, со всеми своими потрохами, для меня - бельмо на глазу.       Шэнь Цинцю не собирался, как последний лопух, наступать на грабли веры во внезапное преображение человека во что-то неожиданное. После вчерашнего поведения Юэ Цинъюаня он только лишний раз убедился в невозможности подобного. Неужели Лю Цингэ вдруг настолько овладело смирение, что ему хватило лишь слов Му Цинфана, чтобы измениться? Да бросьте вы: так не бывает!       - Что касается того, не стоящего упоминания досадного происшествия в пещерах Линси: не напрягай попусту свой мозг. Этот мастер не собирался тебя спасать.       Глаза Шэнь Цинцю насквозь прожигали напряжённое лицо Лю Цингэ.       В буравящем взгляде читалось неприкрытое презрение.       - Я лишь пытался спасти себя и не сдохнуть.       Пустые слова и извинения уже давно набили оскомину. К чему они Шэнь Цинцю?       Не говоря более ни слова, владыка Цинцзин исчез за дверью своего домика, наложив на неё изнутри защитные чары. Лю Цингэ остался стоять, где стоял. Несмотря на своё благородное происхождение, красноречием он никогда не отличался. Занятия литературой и риторикой он оставил ещё в юности, отправившись в Цанцюн с жаждой ратных подвигов. Он прекрасно понимал, что одними лишь словами шисюна не убедить, насколько бы громкими они ни были. Какими словами можно загладить вину, когда он уже достаточно напортачил, обидев Шэнь Цинцю. Но Лю Цингэ был человеком не слова, а дела, и всегда предпочитал поступки пустой болтовне.       - Шэнь-шисюн, я исправлю свои ошибки и отплачу тебе за твоё благодеяние!