Точка росы

В следующее утро бледный Ода был еще бледнее, но Такэмура подбадривать не стал, никому от этого еще легче не становилось, а вот отметить чужую нервозность всегда означало усилить ее. Разве что… – С Днем рождения, – поприветствовал он Оду. – О. Спасибо, Такэмура-сан, – Ода поклонился, явственно смутившись. Что ж, во всяком случае, на какое-то время это отвлекло Оду от предстоящего дрифта. Возможно, стоило бы сказать, что это своеобразный подарок от расписания, если бы сам Такэмура считал это подарком. По мере приближения к техническому корпусу Ода снова стал подавленным. – Если тебя что-то беспокоит, всегда смотри в небо, – Такэмура последовал собственному совету. Радостно-голубой небосвод был с одной стороны оттенен тучами. Хорошая аллегория – и хорошее объяснение тому, что кофе сегодня подействовал особенно сильно. Ода поднял лицо, заполняя свои радужки небесным цветом, который, смешиваясь с его собственными глазами, бликовал холодом свинца и тех самых туч. Однако небо его словно и впрямь успокоило. Ода наверняка уже примерял шлем – модели были в каждом мало-мальски уважающем себя музее и выставочном центре, Егерям посвящали хотя бы крохотный уголок экспозиции, а модели шлемов и кабин были любимым развлечением детей от шести до шестидесяти. И все же этот раз был первым – даже отборочные дрифты проходили на "скелетных" шлемах, которым часто недоставало панелей, зато проводов было даже больше необходимого. Тогда проверялась сама синхронизируемость на основании точечных запросов, теперь же требовалось синхронизироваться по-настоящему, обменяться частями себя. Два кресла, два комплекта формы. Комбинезоны прошли путь от военной формы, сдобренной датчиками, что клеились прямо на кожу, к полноценным сьютам, способным взаимодействовать с системами через нейпропроводящий гель. Сьют Такэмуры был тем же самым, как и шлем. Те, что приготовлены для Оды, были новыми. Ода переводил взгляд с одного комплекта на другой. Следы ношения и чистки на принадлежавшем Такэмуре делали различия более явными: полоски на новом ярче, прорезиненные вставки не белесые, водонепроницаемая молния не потерта. На шлеме нет более матовых частей, за который пилот каждый раз брался, надевая и снимая его. Такэмура переодевался спокойно – его окружающие техники видели и голым, и одетым, а некоторые даже были знакомы с внутренним миром в самом разном значении. Ода держался хорошо, однако это спокойствие было напускное. Кожа на его теле тоже была бледная, кое-где с темными родинками. Никаких пятен и шрамов. Такэмура ощутил короткое желание не идти в дрифт. Не иметь ничего общего с этим чистеньким мальчиком. Есть же еще трое – двое, не считая девушки – тоже с хорошей совместимостью. Пилот официально не назначен, пока не завершились успешно все тесты на всех этапах. Да, Ода прошел первичный отбор, когда всех подавших заявку на участие в проекте "Егерь" выпускников Военной Академии прогнали через Такэмуру, и даже второй этап, оказавшись первым среди лучших. Но от присяги Оду отделяло еще много всего: и лабораторные дрифты, и сам Егерь, и тренировки с другими Егерями… И в любой момент Такэмура мог отказаться – вышибить из дрифта, не совпасть, просто сказать, что хочет другого пилота. Привилегия Такэмуры на "Ронина" давала много возможностей. Он вдохнул и надел шлем. Слева в поле зрения возникла зеленая точка: все части в порядке. Ода согласно кивнул технику, спросившему о том же. Кресло было неудобное. Егери не сидели. У них вообще был не слишком большой диапазон подвижности, если сравнивать с человеческим телом, и Егери иначе двигались, однако там, в дрифте, не иметь возможности сесть, например, ощущалось так же естественно, как не иметь, скажем, крыльев. При этом естественным продолжением тела ощущались клинки. Бледно возник перед лицом интерфейс системы. Шкала дрифта рассветным красным ползла вверх. Шестьдесят – значение, на котором реальность подернулась туманом. На семидесяти туман наконец рассеялся, собираясь снова в четкую картинку, как будто подкрутили фокус в объективе. Мозг на секунду попытался затошнить тело, но переступил через это и сосредоточился на том, чтобы подвести под концепцию бинокулярности сигнал с четырех глаз. Восемьдесят четыре – маркерное значение, их личный "простейший оптимум", выдаваемый в спокойной ситуации, порог вхождения и еще пять-семь терминов в зависимости от направления исследования. На восьмидесяти пяти Такэмура перестал видеть реальность. Позже, в боевой ситуации это будет занимать лишь несколько мгновений, в течение которых мозг пройдется по ключевым точкам: это знакомо, это тоже, и тут бывали, есть дрифт, мозги уже познакомились. Сейчас он нырнул в холодное горное озеро – и вынырнул к карпам. В это же самое время Ода смотрел на рекламный щит с изображением выцветшей мультяшной кошки и щурился от яркого солнца. Такэмура хотел приземлить выращенного в музее мальчика. Плакат с кошкой частично отклеился от щита и полоскался на ветру, отчего казалось, что кошка подрыгивает задницей. Это было смешно. Такэмура смеялся. Ода тоже смеялся. Неумело как-то, словно не знал, как это делать. У кошки в пасти были карандаши: розовый, зеленый и черный. Черный карандаш лежал на столе из полированного дерева. Ода знал, что этот карандаш взят из его комнаты служанкой. Оде было за него стыдно. Такэмуре стыдно не было, и он не позволил воспоминанию уплыть, воспользовался опытом и запихнул Оду в него-подростка. Такэмуре стало любопытно. Он посмотрел на отца – такого же, как на фото, только лет на десять моложе. – Никогда не смей красить брови и ресницы, – жестко сказал отец. – Ты никого этим не обманешь, только покажешь всем свою слабость. Слабость показывать не хотелось. Даже Такэмуре. Ода дернул воспоминание обратно, ткнул наугад – и попал снова в Тибу, ни к чему другому Такэмура его допускать не собирался. В той Тибе шел дождь, на который Такэмура смотрел из-под крышки мусорного бака, откинутой, потому что содержимое не позволяло закрыть. Такэмуре было десять, и у Такэмуры умерла бабушка. Бабушка у Оды ассоциировалась с тонко пахнущими рисовой мукой рисунками на стенах комнат для чайной церемонии. Говорили, что больше всего она любила восточную, и Ода тоже ее любил. Даже нарисовал туда свиток – новый, потому что старые трогать было нельзя, чтобы не повредить. Он хотел бы, чтобы однажды его рисунок висел в комнате для чайной церемонии. Рисование? Так выбор профессии пилота выглядел еще более необычно. – Рисование? Странный выбор, – подтвердил отец, глядя на Оду сверху вниз. Он не был даже недоволен. В голосе сквозило холодное разочарование и некоторое презрение, которое подростку Оде было не слишком понятно, зато понятно было Такэмуре. Ода просто решил, что сделает выбор, который отец посчитает достойным. Недоволен был Ода, которого Такэмура, как более опытный в дрифте, дергал то за одно, то за другое торчащее оборванной ниткой воспоминание, и каждый раз это оказывалось что-нибудь "недостойное." Как поведение Оды, который в шесть лет плакал навзрыд из-за того, что его выпороли. За что?.. – За твое недостойное поведение! Такэмура не помнил – пока не помнил – в чем оно заключалось. Ответ пришел почти раздраженно: Ода не хотел, чтобы Такэмура посчитал, что он скрывает что-то. Что это воспоминание – его слабость. Ода в парке, это где-то за домом, но сопоставить картинку глазами ребенка и фотографии из статей об историческом наследии не получилось. Через мгновение пришло раздосадованное осознание: это за домом, где террасы. В руках игрушка – любимая, одна из немногих. Не потому, что ему не покупали игрушки, а потому, что Ода не хотел ничего, кроме того, что выбрал, а эту игрушку он выбрал, и это была его игрушка. Которой попросили поделиться поиграть с другим ребенком. Потребовали дать кому-то то, что принадлежало Оде. Ода не был жадным, но это была его игрушка. – Не дам. – Сандаю, веди себя достойно. И Ода принял единственное тогда верное решение: забросил игрушку в реку так далеко, как смог. Мутными от слез глазами смотрел, как поток уносит ее куда-то из поля зрения, и чувствовал одновременно боль от потери и удовлетворение от того, что игрушку у него не отняли. Даже на время. Он знал, что так делать нельзя, но в поступке чувствовалась та же черта характера, которую Такэмура уловил в первый совместный дрифт. "Это буду я," – даже интонация осталась той же. Вода все текла, и Такэмура, заставший в воспоминании, подумал: а его вообще когда-нибудь хвалили? – Хорошо, – тут же ответил отец, потирая колено. В поле зрения был боккэн, маленький еще, детский. У отца там остался синяк, Ода позже видел в онсэне. – Хорошо, – подтвердила мать, отпивая чай, приготовленный Одой. Ода был возмущен, горное озеро стало обжигающе холодным. Родители любили его, и он любил их в ответ, и если Такэмура не способен понять характер этой любви, то не ему судить. Ода, до того словно уставший и не понимающий, как закрыться, дернул сам, за ту же Тибу, он уже понял принцип. Только макать его в тибовскую грязь чистеньким аристократическим лицом уже не хотелось. Не мальчика, который за слово одобрения от родителей готов становиться лучшей версией себя каждый день – и успешно. Но из Тибы вырулить уже было невозможно, и Такэмура подчинился – пусть будет лучше Тиба, чем просадка в синхронизации. В конце концов, и его Тиба могла быть разной. Маленькие руки, исцарапанные и грязные, на которых Такэмура подтягивал свое маленькое тело на чердак, были освещены солнцем. На чердаке пахло так себе, но это было привычно. В Такасу цветами так-то нигде не пахло – в основном рыбой или какой-нибудь дрянью с заброшенных складов. Зато там были кошки. Кошки тоже валялись в солнечном свете, и Такэмура гладил их по мягкой шерсти – взрослых, подростков и совсем котят, штук двадцать или сорок, маленький Такэмура больше десяти особо считать не умел, потому что нечего ему было считать. Кошки его знали, Такэмура думал, что они бакэ-нэко, как рассказывала бабушка, но они были обычные, их даже можно было кормить – жрали они все, что угодно. Кошки вызывали у Оды любопытство, но его беспокоили грязные руки. Какие же руки должны быть у того, кто их особо не моет? А зачем их мыть, если ими обязательно придется куда-нибудь залезть? Куда-нибудь на камни на берегу. Такэмура подал руку другому мальчишке – они все вместе лезли через большой валун, что обнажался во время отлива, и – Такэмура знал, на чем сейчас нужно было задержать взгляд, что они тут вообще делают, потому что это тогда самым ценным тут был пляж, на котором можно было найти обточенные морем стеклышки или какой-нибудь выброшенный на берег занимательный мусор, а Оде нужно было показать иное – пляж переходил в старенькую набережную без единого признака санитарных зон, которые теперь опоясывали побережье почти везде. Ода не мог распахнуть глаза маленького Такэмуры в удивлении: Такэмура не удивлялся, что нет ничего, что свидетельствовало бы о кайдзю. До их прихода еще было больше десяти лет. Такэмура отвернулся от берега и полез дальше – его маленького там ждали цветные стеклышки. Каково было в мире без них? Такэмура задумался, и из памяти сам по себе всплыл ответ: безопасно. Примерно как смотреть выпуск новостей по телевизору – непривычной громоздкой коробке с выпуклым экраном, откуда диктор говорила про запуск транспортного корабля, который должен был курсировать от Ошимы до самой Огасавары. Огасавару уничтожили на шестом году после прихода кайдзю, это был один из последних выходов кайдзю на сушу в Японии – и трагедия с большим количеством жертв, закончившаяся тем, что на Огасаваре осталась обитать только памятная плита с именами тех, кто там жил до последнего ее дня. Маленький Такэмура этого еще не знал. Для него выпуск новостей всего лишь предварял мультики. Тиба продолжалась – на этот раз едой из шуршащего бумажного пакета. Такэмура помнил вкус еды – а еще то, что его оттуда забрали. От еды и из Тибы. Следующим воспоминанием уже была другая еда, говядина гюдон в честь Нового Года в столовой при приюте. Белые стены столовой вспыхнули красным. – Перегрузка! – Что такое? – Такэмура легко проваливался в дрифт и легко из него выходил, тогда как Ода… – Я в порядке, я могу продолжать, – слабо отозвался тот, когда с него стащили шлем и выдали салфетки для крови из носа. – На сегодня достаточно. Сорок минут без единого разрыва. Очень хорошо, – резюмировал старший техник, Такахаши. – Тест на остаточную синхронизацию, и можете быть свободны. На лице Оды проявилось облегчение пополам с недоумением. Время продолжит то растягиваться, то сокращаться, создавая ощущение, что в дрифте прожита еще одна жизнь – жизнь второго пилота из пары – а потом удивляя тем, что они очнулись не через пару секунд. В этом и смысл. – Встаньте друг напротив друга, – Ода поднялся медленно, но падать не собирался. Такэмура встал, куда указали. Ода, сменивший салфетки на чистые, приблизится. Его движения были слегка замедленными, а взгляд витал в пустоте воспоминаний, но он тут же сосредоточился на задаче. Такэмура смотрел в покрасневшие от нагрузки глаза напротив. Потом это пройдет, чужие воспоминания перестанут быть чужими, а свои перестанут казаться стыдными. Соединение не будет рваться, более того, станет сложно отключаться. Ода смотрел устало и с опаской, Такэмура на него несколько раз надавил сегодня – это было несправедливо, и наверняка Ода чувствовал то первое желание макнуть лицом в грязь, как и ненужное сочувствие по поводу своей семьи – но помимо этого он увидел то, чего не ожидал, то, что героический образ Такэмуры как-то не предполагал, а детские воспоминания казались почти неуместными в этом мире. Ода родился уже при кайдзю, и ему казалось, что Такэмура чуть ли не лжет. При этом он знал, что не лжет. Ода устал и вымотался. Путь, который предстояло пройти, казался ему сейчас непреодолимым. Такэмура ему поможет. Помог Акире – впервые воспоминание о предыдущем пилоте отозвалось не глухой болью, а теплом: Такэмура умел заботиться о пилотах. Пока те были живы, конечно. – Закройте глаза. Откройте, – они смотрели друг другу точно в глаза, не сговариваясь. Такэмура отметил, что Ода был одного с ним роста. – Закройте снова. Поднимите руки ладонями вперед. Соедините. Ладони у Оды были сухие и прохладные. И касались его очень ровно от края до края. Такэмура бы свои правую с левой так же точно сейчас бы не сложил. – Хорошо, закончили, – оба открыли глаза, и Ода отдернул руки, словно стесняясь чужих взглядов. – На сегодня все? – Такэмура позволил изнуренному морально и физически Оде прийти в себя. – Да. Ода, пообедайте хорошо, у вас давление низковато. Они вышли в холл на первом этаже корпуса, и Такэмура окликнул Оду негромко: – Давай зайдем кое-куда. Ода послушался беспрекословно, ему сейчас все равно было, куда идти и что делать. Ему бы хотелось, чтобы от него отстали, все, даже – особенно! – Такэмура, но Ода был не так воспитан, и потому он просто послушался. По его опыту все когда-нибудь заканчивалось, и этот день тоже закончится. Он даже не обратил внимания, куда Такэмура его привел, не задумался, что за диванчики и что за комната. – Будь здесь, я скоро вернусь. Такэмура ожидал найти Оду уснувшим – но нет. Ода сидел в той же позе, смотрел в ту же точку, но не спал. – Ешь, – Такэмура поставил пакет с напитками и онигири. Ода протянул руку и взял рисовый треугольник. Аппетита у него сейчас не было, но хотя бы он подчинялся. Акира умял после первого раза даже то, что Такэмура собирался съесть сам. Завыла сирена. Ода попытался встать, но Такэмура удержал. – Давно не приходили, – он со вздохом включил экран, который в комнате отдыха, разумеется, был. Экран ожил, выдавая последнюю информацию: расчетный маршрут указывал в сторону Южной Америки, категория кайдзю подсчитывалась, однако судя по скорости, тварь была не самая крупная. Потом цифры ушли в сторону, уступив место видео. Изображение было окрашено не так, как Япония – надпись внизу экрана гласила: Чили. На экране транспортные вертолеты подцепляли Егеря Марк-2 "Дьябло Интерсепт", а небольшие прямоугольники внизу давали инфографику: точка засечения кайдзю, расчетная область встречи с Егерем, количество людей в области предполагаемого сражения, таймер отсчета до встречи. На фоне другие транспортники зависли над Егерем поддержки. Такэмура присмотрелся: "Солнечный Пророк", тоже Марк-2. Странное решение, но не ему осуждать Шаттердом Лимы. Вертолеты взмыли, и мир замер в ожидании – буквально замер, Ода и Такэмура, например, перестали жевать, и Такэмура лишь краем осознания зацепил тот факт, что они откусывали онигири с одной и той же стороны и одинаково их держали. Красная точка, обозначавшая кайдзю, примерно придерживалась предполагаемого маршрута, в конце которого значился город Антофагаста, в последние годы не только переросший Лиму, долгое время лидировавшую по количеству населения на береговой линии Чили-Перу, но и находившуюся от Лимы – а значит, от Шаттердома – на расстоянии, совсем немного не дотягивавшем до двух тысяч километров. "Дьябло" успевал. Кайдзю был подозрительно небольшим, вторая категория – оставшиеся Шаттердомы ожидали второго явления. "Зеленой" – Егерь функционален, транспорт готов – была готовность Панамы и Сиднея, "желтой" – Егерь готов, транспорт заводит моторы – отмечались Токио, Нагасаки и Лос-Анджелес, в "розовом" статусе – дежурство в норме, транспорт готов к запуску – были Анкоридж, Владивосток и Гонконг. На север, до Анкориджа и Владивостока, кайдзю доходили нечасто, так что эти Шаттердомы чаще предоставляли Егерей поддержки, в которой пока необходимости не было. Красная линия маршрута кайдзю и белая – Егерей – пересекались в ста восьмидесяти километрах от берега. Южная Америка вообще не имела особенно возможности уносить бои далеко: примерно на расстоянии плюс-минус двухсот километров шельф резко падал в Перуано-Чилийский желоб, в котором кайдзю – в отличие от Егерей – плавали. "Дьябло" и “Пророк” могли сражаться под водой, но законы физики все же гласили, что кайдзю хуже двигается на воздухе, а Егеря – в воде. "Дьябло" сбросили с транспорта. "Пророк" приводнился поодаль: второй Егерь не вступал в битву, но всегда был рядом, потому что за тридцать лет даже не слишком обучаемое на своих же ошибках человечество уяснило, что в любой битве любой Егерь может внезапно проиграть любому кайдзю, и этот проигрыш обычно стоил больше, чем расходы на транспортировку запасного Егеря на всякий случай. "Дьябло" развел руки в стороны, свел ладони и сцепил в замок: так или иначе жесты-подтверждения синхронизации в дрифте включали в себя соединение рук как показатель точности совместного управления телом. Кайдзю вынырнул и заревел. "Дьябло" выпустил в распяленную пасть ракету, отскочил в сторону и выстрелил еще раз, в бок – более рискованно, потому что практически на уровень воды, зато туда, где у кайдзю статистически была тоньше шкура. Ракеты взорвались, и кайдзю замотал полуразвороченной головой, все еще оставаясь живым. Егерь уже пошел на сближение. Сверху было видно, как живописно расплывается по воде неоновая кровь, идущая завихрениями там, где Егерь шагал, и как топчется поодаль "Пророк", готовый хоть к тому, что кайдзю отрастит вторую голову, хоть к тому, что новое явление случится прямо у него под ногами. "Дьябло" ударил кайдзю в голову, в рану, уклонился от лапы – не слишком удачно, но отделается ремонтом щита – сложил руки в замок еще раз и ударил снова. Обезумевшая от боли тварь попыталась встать на дыбы, на что "Дьябло" ответил двумя ракетами ей в брюхо. Всего ракет у него было шесть. Живот кайдзю лопнул, выпуская в океан ядовитые кишки, и туша рухнула в воду. Егерь заозирался – Такэмура почти слышал, как они запрашивают Шаттердом на предмет второго кайдзю. Второго кайдзю не было, и в текущих обстоятельствах радоваться этому считалось плохой приметой. Лима все равно будет радоваться. Такэмура бывал в Лиме в рамках обмена опытом. Эти люди жили, пока была возможность: ЛатАм был единственным регионом, где численность населения выросла несмотря на атаки из океана. Экран запестрил сводками, итогами и отчетами о работе команд по устранению загрязнения "кайдзю блу." Онигири в руках успели подсохнуть. Такэмура откусил от своего. Экран транслировал новости кайдзю круглые сутки: кто где на дежурстве, каков фон на дне океана, как продвигается очистка региона последней битвы, какой урон – экономике или экологии – потребуется скомпенсировать. Обычный вторник на планете Земля. – Попей, – чай Ода принял с бо́льшим энтузиазмом, чем еду. Ода все еще смотрел на экран – он не отрывался от него ни на миг, и Такэмура остро жалел, что прямо сейчас не мог вернуться с ним в комнату с дрифтовым оборудованием и посмотреть на его мысли. Хотел ли Ода оказаться на месте "Дьябло Интерсепта"? Боялся ли? Жалел ли, что стал пилотом? Такэмура не хотел бы. Он не боялся на поле боя – справедливости ради, Егерь придавал сил – однако ни разу в жизни он не хотел битвы. Такэмура взял формулировку к своему мнению у Фудзимори: хороший клинок либо в ножнах, либо в крови, поэтому рваться в бой, как и отсиживаться где-то было одинаково плохо. Трансляция окончательно превратилась в поток инфографики, и Такэмура ее выключил. На щеки Оды неуверенно стала возвращаться краска. – Где мы? – ощущение реальности воспоследовало за краской. – Комната отдыха. Тебе сейчас не стоит далеко уходить. Такэмура не беспокоился насчет реакций – Ода не из тех, кто способен устроить истерику, например. Однако гладь воды не означает, что в глубине ничего не происходит. Им сейчас следовало побыть наедине. Пилоты – это не только про дрифт. Пилоты – это еще и про людей, и Такэмуре с Одой следовало наладить отношения – обычные человеческие, за рамками служебных, но не… Об отношениях между пилотами каких только легенд не ходило. Самая популярная – она же самая правдивая и самая отрицаемая – что пилоты поголовно друг с другом спят. Оговорки вроде "не все и не всегда" и "в первую очередь буквально" никого не волновали. Такэмуре с Одой следовало говорить. Беседа у людей, один из которых неразговорчив (в воспоминаниях Ода едва ли проронил лишнее слово), а второй в два раза старше, складывалась не особенно. Ода отвечал, но не спрашивал – не потому, что не хотел, а потому что пока не считал себя вправе. В том, что только пока, сомнений не было: в те разы, когда Ода хотел что-то увидеть, его действия были вовсе не просительными. – Я могу идти, – упрямости Оде тоже было не занимать, и Такэмура сегодня был на шаг ближе к пониманию того, почему Ода вырос таким, каким вырос. – Можешь. Ты и в дрифт уже идти можешь, но лучше будет, если мы не станем торопиться, – Такэмура вытащил из пакета на этот раз бутылку с холодным несладким чаем. – Спрашивай. – О чем. – О том, что видел в дрифте. Ты слишком хорошо воспитан, чтобы спросить, не имея разрешения. Ода фыркнул и поджал губы. Однако не стал отвергать щедрое предложение. – Почему я не видел ваш дом? Формулировка правильная: не "почему не показал", а именно "почему я не видел". Потому что не стоило видеть птенцу родового гнезда японских аристократов, как живут отбросы. Потому что именно Такэмура не любил свой дом – даже в самом Такасу были другие люди, которые не испытывали к нему ненависти. Они бы свой дом показали. – Я не люблю о нем вспоминать. Особенно после смерти бабушки. – Ваши родители остались там? В официальных статьях писали правду: родители Такэмуры были не известны. В основном потому, что он бы скорее умер, чем допустил, что его вернут отцу. – Умерли. Мама – пару лет спустя после моего рождения. Отец позже, я не поддерживал связь. А потом в Тибу пришел кайдзю и как будто специально истоптал ее прибрежную часть, как ребенок вытаптывает колючую траву. Такэмура не интересовался, уцелел ли их дом. Ода посмотрел пытливо, будто проверяя, обижен ли Такэмура, или можно спрашивать еще. Такэмура обозначил ободряющую улыбку. – Вы часто ходили к тем кошкам? – Почти каждый день. С ними всегда было тепло и весело. – У вас не было питомцев? – Не до того, – Такэмура не хотел нести ответственность за живое существо помимо пилота. – А у тебя? – Нет. Никогда не хотел. Обмен воспоминаниями будет до настоящего времени? – Верно. Жизнь заново проживать не придется, но нам потребуется найти сопоставимые ситуации и сопоставимые реакции, чтобы мозги понимали, по каким точкам синхронизироваться. Ода кивнул то ли себе, то ли словам Такэмуры. – Почему вы выбрали меня? – Потому что ты был в этом уверен, – Такэмура готов был поклясться, что Ода улыбнулся бы, если бы умел. – И потому что с тобой была самая высокая совместимость и самый комфортный дрифт. Ты похож на горное озеро. Холодное и глубокое, как твои глаза. Ода их тут же смущенно опустил. – У нас на сегодня больше ничего не было в расписании, – полуутвердительно перевел разговор Ода. – Связанного с дрифтом – нет. Но после обеда будет еще одна тренировка на физику. Простое железо и упражнения, хороший контраст с дрифтовой нагрузкой. Ода воодушевленным не выглядел, но принял, как и все до этого, с молчаливым достоинством. Они вышли из здания, и Ода запрокинул лицо к небу. Только получив дрифт, человечество раз и навсегда узнало, что глаза любого цвета видят его одинаково. В столовой разговаривали. Явление кайдзю, тактику Егеря и решения Лимы будут перетирать еще не меньше недели, несмотря на то, что бой прошел на удивление легко. Ода старался не крутить головой, но, конечно, прислушивался к болтовне. После скольких раз стоит сделать вывод, что Ода вообще любой еде предпочитает рис? Путешествие по предпочтениям – кулинарным и жизненным – у них еще впереди. – А ты что думаешь? – О чем, Такэмура-сан? – О том, как прошел последний бой "Дьябло." Ода выпрямился. О том, как отвечать правильно, он еще не знал, и Такэмура воочию видел, как Ода устроен: обдумать вопрос, составить ответ, взвесив все аргументы, и лишь потом говорить. – Им следовало быть внимательнее с уклонением от ударов. Возможно, было падение графика дрифта, – сейчас говорили "просадка в дрифте", но в учебных материалах была эта формулировка, с графиком. – Иначе зачем бы им делать жест синхронизации на приводнении? Однако в целом бой можно назвать успешным. Кайдзю не вышел на сушу. Предельно сухая и служебная формулировка, не несущая отпечатка личного впечатления. Такэмура поймал себя на том, что намеренно сеет в Оде вопросы, ростки ответов на которые надеялся получить в дрифте. – Что вы думаете, Такэмура-сан? Первый вопрос, заданный Одой по собственной инициативе. – У них точно была просадка в дрифте. Но они хорошо справились. Лима завтра устроит разбор боя. Разбор был после каждого боя, таковы правила. Подобные вещи за пределы Шаттердома не выходили, особенно если не все прошло гладко. Провалами делиться никто не хотел. Ода ответом Такэмуры тоже не похоже, что удовлетворился. – Ты не ешь, – отметил Такэмура. Ода сжал губы. – Не голоден. Но я съел достаточно, – поспешное оправдание выдавало, что Ода сам недоволен отсутствием аппетита. Проблемы со сном и аппетитом входили в список наиболее распространенных побочных эффектов дрифта. Такэмура не испытывал ни того, ни другого даже в начале карьеры. Тренировку во второй половине дня Такэмура, в отличие от Оды, ждал. Простая физическая нагрузка, когда все, что требуется – считать десятками в подходах, отлично давала отдых мозгам и выпускала неизрасходованную в неподвижном дрифте лабораторном энергию. Ода к тренажерам подходил так же тщательно и размеренно, как и к дрифту. Выставлял вес, дышал на счет. Такэмура посматривал – и ловил обрывки взглядов на себе. Ода считывал веса, с которыми Такэмура работал, пару раз позволив себе тихий завистливый вздох: ему еще предстояло заматереть и обрасти мясом, а пока он был тоньше и звонче, чем хотел бы – зато гибким. Тем не менее, силы ему тоже хватало – Такэмура оценил, когда Ода помогал ему тянуться. По-настоящему Ода смутился лишь один раз, когда Такэмура стоял над ним и страховал его в работе со штангой. Ода даже пробовал возразить, что работает с не самым большим весом, но Такэмура уловил смущенный – снизу вверх – взгляд. По этому – другим людям и влечению – им еще тоже предстоит пройти. В душевой после Ода стоял, объятый облаком капель и пара, однозначно намекавших, что существование крана с холодной водой он осознанно игнорировал. Такэмура проследил путь воды – от намокших, но чернее стать уже не сумевших волос по белой шее, огибая седьмой позвонок и вниз по плавным линиям мышц спины, не слишком выдающимся ягодицам, худым несмотря на все упражнения бедрам, по подколеньям и через икры на тонкие щиколотки к розовым пяткам, и наконец в слив. Ода упирался ладонями в стену перед собой и как будто пытался вымыть из головы мысли. Судя по тому, что он не пошевелился за все то время, что Такэмура шел от двери до своего второго любимого места в душевой (первое как раз оккупировал Ода), мероприятие успехом не увенчалось. Ода зашевелился, лишь услышав, что неподалеку полилась вода. Такэмура подумал, стоит ли мыть голову, и решил, что все же стоит. Он мог поклясться, что Ода его рассматривал, но оборачиваться намеренно не стал. Оду очевидно разрывало между желанием побыть одному и желанием – пока слабым и едва зародившимся – побыть со своим пилотом. – Идем, – решил за него Такэмура. Ода поплелся следом даже благодарно. Обещанный утром дождь давно закончился. Ода слегка поежился – мокрые волосы не грели – но не пожаловался. Сегодня гулять им не стоит. Рису Такэмура уже не удивлялся. – Сколько в дрифте потребуется продержаться завтра? Чтобы что? Чтобы Такэмура не сказал с интонацией Оды-старшего: "Так мало? Странно, ты подавал такие большие надежды"? – Столько же, как сегодня. Привыкание к постоянному дрифту занимает два-три дня и идет по экспоненте. – То есть, к концу недели я должен выйти на срок, достаточный, чтобы продержаться бой с кайдзю. – Верно, и мы выйдем, – если Ода перестанет считать, что только он здесь доказывает, что они совместимы. – Тебе сейчас стоит сделать себе массаж шеи и плеч. Такэмура бы хотел – и знал, что так было бы лучше – сделать этот массаж Оде и получить ответный, но даже с Акирой, не к месту помянутым, они до этого дошли уже во время тренировок с другими Егерями. Ода совет к сведению принял. Они дошли вместе до двери в каюту Оды. – Вы живете здесь? – вероятно, Ода подразумевал "на территории Шаттердома", где действительно было несколько жилых корпусов, однако вопрос был задан в корне верно. – Да, здесь. Здесь – это в крохотной, наверное, по меркам нормального человека каюте, вмещающей буквально кровать, стол (рабочий, он же обеденный) и санузел, не предполагающий у пользователя никакого лишнего веса. Здесь – это в месте, где в соседней такой же каюте находится второй пилот из пары, и где между каютами есть дверь, которую Ода не могу пропустить, и которая формально нужна для быстроты доступа, а фактически затем, чтобы пилоты могли… Такэмура скучал по тому, чтобы быть рядом. По тому, чтобы зеркалить движения, быть единственно нужным в чьей-то нужде – и испытывать такую же, и получать ее удовлетворение. Вероятно, пилотов, которые слишком зацикливаются друг на друге, как-то корректируют или вовсе отстраняют. Такэмуре везло – его пилоты, как и он, чувствовали себя частью чего-то большего. Наверное, потому они и были его пилотами. Ода не выглядел удивленным. Такэмура помнил его комнату из воспоминаний – не залы для учебы и тренировок, а то, что считалось личным пространством (и откуда все равно унесли несчастный карандаш для бровей) – комнатка на два татами, даже меньше, чем то, где Ода располагался сейчас. – Ты планировал жить не в Шаттердоме? – нейтрально-утвердительно, ведь в идее находиться на территории Шаттердома только во время смены нет ничего предосудительного. Так делали многие экипажи – и даже эксклюзивному экипажу "Молчаливого Ронина", который дежурил далеко не ежедневно, ничто не мешало добираться до места службы хоть из самого Нагасаки. Полчаса езды по пустой дороге, в конце которой ничего, кроме территории Тихоокеанского Оборонного Корпуса, нет, это не так уж долго. – Родители сняли мне квартиру в Нагасаки, но я еще не решил. Решил – и, скорее всего, именно поспешность и однозначность этого решения Оду пугали. Какой была эта квартира? В Нагасаки можно было снять что угодно, от клетушки в токийском стиле до дома – на окраине, но хорошего и с территорией. Оде не нравилось, сколько решений в его жизни принималось помимо его воли, даже если эти решения принимал он сам. – Ты всегда можешь изменить решение, – и даже решение открыть дверь между каютами должно быть принято сразу обеими сторонами, иначе она не откроется. День рождения у Оды выдался на славу, конечно.