Ты моë спасение

      Хёнджин и Феликс ввалились в квартиру Феликса в Хондэ, едва не спотыкаясь о порог. Хёнджин толкнул дверь плечом, Феликс за ним с телефоном в руках — он всё ещё писал в отдел, координируя полицию для того ублюдка в баре.              Воздух в квартире был тёплым, с запахом жасминового чая, который Феликс всегда заваривал перед сном.              Хёнджин сбросил куртку на вешалку, включил свет в гостиной — мягкий, жёлтый, от торшера, который они купили вместе в прошлом году на блошином рынке в Итэвоне. Он помнил тот день как вчера: они бродили между рядами старых ламп и книг, Феликс смеялся над его выбором "самой уродливой вазы в мире", а Хёнджин просто смотрел на него и думал, как же он освещает его жизнь, ярче любого торшера. Тогда Хёнджин впервые взял его за руку — робко, боясь, что он отдёрнет. А он только улыбнулся и сжал пальцы в ответ. С того дня всё изменилось. Они шли домой под дождём, когда Феликс вдруг остановился, посмотрел на него и сказал: «Хёнджин, я боюсь, что это сон». Тогда он поцеловал его — первый раз, под дождём, и почувствовал, как мир стал правильным.       Феликс плюхнулся на диван, не снимая кед, и откинул голову назад, уставившись в потолок. Его лицо было бледным, глаза красными от напряжения.       — Хёнджин…Ты видел их? Минхо-хёна и Джисона? Они были там как– будто одни в этом мире. Не думал, что Минхо-хён станет тем, кого Джисон подпустит к себе. Как думаешь, это потому что они живут вместе?       Хёнджин сел рядом, взял его за руку — пальцы были холодными, несмотря на тёплую квартиру.       «Феликс всегда мёрзнет, когда нервничает, когда боится за кого-то. Он вспомнил, как в их первую встречу, в том дождливом кафе у офиса, Феликс сидел, обхватив чашку чая, и дрожал не от холода, а от волнения — новичок в отделе, полный страхов и надежд. Тогда он предложил ему свою куртку, и Феликс улыбнулся так, что Хёнджин понял: это начало чего-то большего. А потом, после той операции, когда Феликс лежал в больнице, бледный, с перевязанной рукой, он сидел у его кровати всю ночь, держал за руку и шептал: «Я не уйду». И не ушёл. Никогда.»       — Да, видел. Минхо-хён… он никогда так не смотрел ни на кого. А Джисон… глупый. Знает в каком состоянии и полез же..Он был в таком ужасе. Но когда обнял Минхо-хёна… это было как… как будто он наконец нашёл якорь. Не думаю, что дело только в совместном проживании. Их тянет друг к другу.       Феликс повернулся к нему, глаза блестели — не от слёз, но близко.       — Я боюсь за них, Хёнджин. Это дело… оно жрёт Минхо-хёна изнутри. А Джисон… он такой непредсказуемый. Помнишь, как он пришёл в первый день? С перчатками, с этим взглядом «не подходи». А теперь… он сам обнимает Минхо-хёна. Что если это сломает их обоих?       Хёнджин притянул Феликса ближе, обнял за плечи — голова легла на его плечо — привычно, как всегда.       «Я люблю эти моменты. Когда он вот так прижимается. Мир сразу перестаёт быть серым. Его нуждаемость во мне, когда он уязвим, делает мою жизнь значимой. Его теплота и свет синоним моего счастья. Навсегда.»       — Не сломает. Они сильные. Оба. Минхо-хён — как скала. За его спиной, Джисон будет чувствовать себя уверенней. А Джисон… он как огонь. Горит, несмотря ни на что. То чего не хватает Минхо, чтобы ожить. Они дополнят друг друга.       Феликс поднял голову, посмотрел на него... Глаза — тёплые, как солнце, которое он всегда несёт в себе.       — Ты всегда так говоришь. Как будто веришь в хэппи-энд.       Хёнджин улыбнулся, провёл пальцем по щеке Феликса, немного задерживаясь на скуле.       — Потому что верю. Особенно когда смотрю на тебя.       Он покраснел, но не отстранился. Вместо этого прижался губами к губам Хёнджина — мягко, нежно. Поцелуй был как глоток воздуха после долгого дня.       — Я люблю тебя, Хёнджин.       — И я тебя, Феликс.       Их губы снова встретились. Язык Хёнджина по собственически, с напором исследовал рот Феликса. Тот отвечал не менее яростно. Хёнджин знал, Феликсу это надо. Его вечно заряженная светом батарейка постепенно угасала. Давление из-за дела, недосып, боль в душе за друзей, невозможность сделать больше. Всё это сильно на него давило. В такие дни он был тихой гаванью команды, заряжая, координируя, не давая никому перейти за грань. Копил всё в себе, пока не наступал такой момент как сегодня. Когда Феликсу было необходимо выпустить своего внутреннего демона. А Хёнджин...Да кто он такой, что бы не удовлетворить желание своего парня.       Хёнджин, оставив лёгкий укус на шее Феликса, подхватил под бёдра и понёс в спальню. Бережно опустил его на кровать, но не отошёл. Глаза Хёнджина горели — тем огнём, который всегда сводил Феликса с ума, делал слабым и сильным одновременно. Феликс потянул его за рубашку, притянул к себе с такой силой, что он упал сверху, придавив его своим весом.       Тело Хёнджина — тяжёлое, горячее, мускулистое — прижалось к Феликсу полность, выдавливая воздух из лёгких, заставляя сердце колотиться в унисон с его.       Губы нашли друг друга — поцелуй был жадным, яростным, зубы впились в нижнюю губу с лёгкой болью, язык вторгся глубоко, требуя всего, исследуя каждый уголок рта, как будто они не виделись месяцы, а не часы. Феликс застонал громко, хрипло, запустил пальцы в волосы, потянул его голову ближе, впиваясь в ответ — кусая, слизывая вкус его губ, смешанный с потом и желанием.       — Хёнджин…Трахни меня…Сейчас… сильно…Хочу чувствовать тебя…сегодня....завтра...всегда.       Хёнджин рыкнул — низко, животно, пуская вибрации по всему телу. Затем перевернул Феликса на спину, прижимая всем весом. Руки его были везде — стаскивали одежду с нетерпением, царапали кожу спины, сжимали бёдра с такой силой, что у Феликса точно появятся синяки на утро.       Феликс выгнулся навстречу, чувствуя, как он твёрдый, пульсирующий вдавливается в него через ткань. Дыхание обжигает шею — горячее, прерывистое.       — Феликс… Ты мой… Только мой…       — Только твой...       Феликс сорвал с него рубашку одним рывком, ногтями провёл по спине — глубоко, оставляя красные следы. Хёнджин зашипел от боли и удовольствия, прижал сильнее, губы спустились по шее — кусал жёстко, оставляя метки, язык обжигал кожу, слизывая солёный пот. Затем он стянул с него штаны, рука скользнула вниз — Хёнджин был готов, пульсировал под его пальцами, горячий, тяжёлый, и он сжал, двигая рукой медленно, дразняще, заставляя стонать его имя, выгибаться навстречу.       — Да… Ещё… Феликс… ты сводишь меня с ума...       Хёнджин вошёл резко — без подготовки, только смазка из тумбочки, боль вспыхнула ярко, смешалась с удовольствием, Феликс вскрикнул от удовольствия, впиваясь в плечи, ногтями оставляя следы. В следующий раз они как всегда сделают всё медленно. Нежно лаская друг друга до дрожи вперемешку с признаниями и поцелуями. Но не сейчас.       Сейчас они двигались в ритме — жёстком, быстром, отчаянном, каждый толчок как удар, как выплеск всего накопленного: страх за друзей, любовь, голод друг по другу. Руки Хёнджина сжимали бёдра, поднимая, входя глубже, быстрее.       Феликс стонал без остановки, царапал его спину, кусал плечо, тело выгибалось навстречу.       — Хёнджин…Сильнее… Глубже… не останавливайся…       Хёнджин перевернул Феликса на живот, вошёл сзади — тот уткнулся лицом в подушку, крича от удовольствия. Тело Хёнджина накрыло Феликса полностью, рука скользнула вперёд, обхватила — двигаясь в такт, грубо, доводя до края. Они дошли до пика одновременно — взрыв, волна, которая разорвала на части, но собрала заново в объятиях. Феликс кончил с именем Хёнджина на губах, он — внутри него, рыча от удовольствия.       Они рухнули на кровать, мокрые от пота, тяжело дыша. Хёнджин прижал Феликса к себе сзади, губы на шее — лёгкие поцелуи, успокаивающие.       — Ты мой… Всегда… Только мой…       Феликс повернулся, поцеловал его — глубоко, медленно, вылизывая оставшийся вкус обоих.       — И ты мой…Навсегда.       Они лежали сплетённые, сердца бились в унисон. Ночь была только для них. Полной страсти, любви и облегчения.