Неожиданный визит

      Эдмунд вернулся из администрации довольно поздно, впрочем, не позднее обычного: за все годы управления герцогством он успел привыкнуть к бюрократии, занимающей весь вечер. Давно стемнело, и небо было плоским и черным, с редкими точками звезд, но десятый круг освещался вереницей добротных механических фонарей, погружая широкие площади в приятный теплый полумрак. Экипаж катился неспешно, под колесами хрустели сухие листья. Впереди у Эдмунда ожидался спокойный остаток дня в полном одиночестве, с любимым кожаным креслом у камина, газетой о промышленных новинках и граненым стаканом крепкого виски для снятия напряжения.       То, что его планы полетели в топку, он понял сразу же, как только переступил порог собственного жилого крыла. В воздухе вместо привычного запаха типографской бумаги, табака, пыли (скапливающейся на местных поверхностях удивительно быстро, несмотря на регулярную уборку) и сдержанного, почти неощутимого терпкого одеколона, теперь витал настойчивый шлейф с нотками моря, цитрусов и легкомыслия. Аромат не менее привычный и знакомый, но точно не ожидаемый здесь сегодня и в принципе в ближайшее время. Помимо запаха парфюма, присутствие гостя выдавали знакомые шаги, стук трости им в такт и периодическое хлопанье всевозможными дверцами — звуки настолько уверенные, что было очевидно, что гость считал себя никаким не гостем, а полноправным хозяином. И еще был… кажется, лай? Нет, Эдмунд очень надеялся, что это ему уже просто померещилось после долгой работы.       — Реджинальд! — распахнул он тяжелые двери собственного кабинета одним движением и прошел внутрь, даже не скинув уличного пальто. В его голосе не было раздражения, только озадаченность и легкая, почти нарочно преувеличенная усталость.       Реджинальд, стоявший у окна со стопкой папок в одной руке (другой он опирался на трость) и самозабвенно сортировавший их по цвету корешков, тут же обернулся со своей знаменитой обезоруживающей улыбкой. Эту улыбку Эдмунд знал хорошо: тот носил ее на всех переговорах, приемах и других мероприятиях, на которых требовалось дипломатическое мастерство. Семейных ужинах, например. Улыбка эта расшифровывалась как «я совершенно искренне рад вас видеть, но также совершенно искренне считаю себя правым во всем и сразу, и любые попытки поспорить приведут к совершенно искренней трепке ваших нервов, к моему большому наслаждению».       К счастью для себя, Эдмунд не пытался с ним спорить. Уже лет сорок.       — Эдди! — Реджинальд между тем отложил папки с тростью и шагнул вперед, звонко чмокнув партнера в щеку и нагло обвив его шею.       — Что ты здесь делаешь? — Эдмунд вздохнул, сдержанно прижимая его к себе в жесте, всю глубину которого мог оценить только тот, кому он предназначался. — Я получил письмо о твоем возвращении пару дней назад. Ты писал, что из-за дел в министерстве выбраться сможешь не раньше недели.       — Я дипломат, Эдди. И к тому же министр. Если мне очень надо, любые дела двигаются сами собой!       — Сами собой или с помощью трех несчастных канцелярий? — уточнил Эдмунд.       — Равноценно, — просто ответил Реджи, отстраняясь от объятий и проводя пальцами по его лицу, разглаживая складку между бровями. — Не хмурься так сильно. Неужели не рад меня видеть? Я был в отъезде три месяца!       — Рад конечно, — ни лицо, ни голос Эдмунда на этих словах, однако, не изменились. Во всяком случае для любого другого наблюдателя. Но он знал, что Реджинальд и так заметит все, что ему надо. Иметь въедливую заразу в качестве партнера было той еще головной болью, но зато он не требовал, как многие, показательно улыбаться и открыто распинаться о чувствах. — Я не рад только тому, что ты опять устроил несогласованную ревизию в моем кабинете.       — Ах, это! Ну а что ты хотел, мой дорогой? — Реджи снова обернулся к папкам и поставил всю стопку на выбранное им место, далекое от того где они, насколько Эдмунд помнил — а помнил расположение своих вещей он обычно больше мышечной памятью, чем головой — лежали до этого. — Кто-то же должен наводить порядок в твоей берлоге. Сюда с моего прошлого визита никто наверняка не совался с такими намерениями.       — Здесь регулярно убираются…       — Слуги не в счет! Они у тебя настроены лучше твоих приборов: ни за что не тронут то, что ты просил не трогать. Поэтому в запертых ящиках у тебя слой пыли скопился толщиной с мой ноготь. Тебе просто жизненно необходим кто-то наглый!       Эдмунд огляделся и, ожидаемо, действительно увидел начищенные до блеска поверхности, от столешниц и полок до тяжелых рам с чертежами и портретами (вопреки традициям, не предков, а великих изобретателей). Главное рабочее место теперь было девственно-пустым: на широком столе стояли только подставка с механическими перьями, сувенир, привезенный Реджи в один из прошлый визитов, и пара книг, которые тот по каким-то своим критериям счел наиболее эстетично выглядящими. Все остальное было разложено и расставлено по многочисленным ящикам, шкафам и полкам.       Реджинальд был перфекционистом до мозга костей. Его собственный особняк в столице больше напоминал отполированный музей, в котором и дышать-то лишний раз было страшно. Неудивительно, что пространство партнера при таком подходе казалось ему «неприбранным». Хотя сам Эдмунд не считал себя неряхой. Его порядок просто был более естественным, практичным и удобным, и складывался сам собой в процессе работы. Тот тип порядка, для которого нужно знать только даты документов, а не думать о том, как разложить их по цветам и наклеить одинаковые пометки.       Но это была их привычная рутинная игра, длящаяся годы. Реджинальд приезжал, приносит с собой аромат столичных духов, свежие новости и желание наводить свои порядки, а после его отъезда кабинет за несколько дней снова приходил в свой привычный вид. Эдмунд никогда не раздражался из-за привычек партнера всерьез, а взамен мог быть уверен, что Реджи точно не тронет что-то по-настоящему важное и секретное. Учитывая его характер, доверия в этом было больше, чем даже в постели.       Эдмунд не успел ответить. Потому что снова послышался лай, и одна из дверей медленно, но настойчиво приоткрылась при помощи носа и царапанья. И появилось оно. Нечто отвратительно длинное, покрытое лоснящейся светлой шерстью и напоминающее больше помесь ламы и богомола, чем собачью породу.       — Что это? — нахмурившись, но больше от удивления, спросил Эдмунд, глядя на то, как пес с таким же непосредственным видом, как и его хозяин, важно проходит внутрь. — Почему твоя ходячая ветошь в моем дворце?       В отличие от наведения порядка, это не было характерно для визитов Реджинальда: тот редко привозил собак с собой. Последний раз такое было несколько лет назад, когда ему приспичило показать новых щенков, и тогда он предупредил заранее.       — Это не ходячая ветошь! Не смей копировать выражения этого рыжего мерзавца! — тут же оскорбленно воскликнул Реджинальд и наклонился (все еще без трости, так что Эдмунд уже приготовился его ловить, если что), чтобы потрепать собаку по морде. — Это Джером Третий! Мой прелестный мальчик. Меня не было три месяца, не мог же я снова оставить его? Он соскучился по папочке!       Реджинальд был в разъездах постоянно. Не так часто, как он бывал, когда еще служил обычным дипломатом, а не министром, но все же. И собаки у него дома тоже водились постоянно, еще с юности. Он любил их и ухаживал за ними с той тщательностью, к которой подходил ко всему, но особо не волновался о том, что они могут «заскучать». Но Джером Третий, судя по имени и прошлых рассказах Реджи, был особенным. Да и вживую, теперь Эдмунд мог это оценить, он действительно напоминал того Джерома, который ходил в любимчиках у Реджинальда много-много лет назад, когда еще были живы его родители.       Видимо, и правда снова привязался. Аж до переживаний о расставании.       — В этом мы с ним, кстати, похожи, — продолжал тем временем Реджи, приподнимая голову и хитро глядя на партнера. — Я, знаешь ли, тоже соскучился по…       — Не начинай.       — «Не продолжай», ты хотел сказать? — усмехнулся он, подбирая трость, чтобы разогнуться и снова подошел к Эдмунду. Джером Третий посеменил за ним. — Потому что я уже начал.       Реджинальд ловко расстегнул Эдмунду пальто, и тот со вздохом скинул его, предпочтя проигнорировать издевку.       — Сколько ты тут уже?       — С обеда, дорогой, — Реджи состроил невинное выражение и перешел к галстуку. — Как раз было достаточно времени, чтобы навести порядки. Все равно у тебя тут из развлечений только шахматы, газеты и тот шестереночный монстр, которого ты зовешь кофемашиной.       — Понятно. Значит надо не забыть сказать поварам игнорировать ту чушь, которую ты успел приказать им на следующие дни.       — Это не чушь, а центроокеанская диета! Ничего сверхъестественного: легкая рыба и морепродукты, салаты с оливковым маслом, цельнозерновой хлеб, низкокалорийная паста…       — Мясное рагу. Погуще и с хрящами. И без глупостей, — отрезал Эдмунд. — Раз уж приехал, питайся нормально. По журналам — это в столице. Ходишь там тонкий, как твоя трость.       — Ты меня убиваешь. Мне надо готовиться к зимнему бальному сезону, — Реджинальд театрально всплеснул рукой. — Малыш Томми будет сиять, я тоже должен быть в форме!       — Его Высочество младше тебя в два раза. Ты действительно собрался соревноваться с молодежью, калека?       — Конечно же нет! Я не настолько глуп. Им до меня еще расти и расти. Я должен просто демонстрировать все величие моего опыта светского льва.       — Ты лысеешь, — хмыкнул Эдмунд с тенью улыбки.       — Как ты посмел! — Реджи аж ахнул и схватился за свою длинную косу. — Я не лысею. Эльфы не лысеют.       — Ты не от старости, а от очередной акклиматизации.       Косе Реджинальда и правда ничего не угрожало, тем более возраст. Однако когда-то давно, еще, кажется, до получения министерского поста, он столкнулся с серьезным выпадением волос после одной дальней поездки. С тех пор он поправил дело и стал еще тщательнее следить за уходом за своими волосами, однако Эдмунд никогда не уставал припоминать ему тот случай. Его собственные волосы, в распущенном состоянии рассыпавшиеся по плечам весьма внушительной каштановой гривой, были на удивление густыми даже без всяких масел и масок. При всем нехорошем климате, да и экологии, его герцогства.       — Шуточки твои эти, — отмахнулся Реджинальд, забавно нахмурившись. — А у самого от работы вон, не глаза, а Песочные Пустоши. В смысле, насыпи мешков и трещины морщинок.       — Это признак того, что я работаю целыми днями. А не только сверкаю зубами в столице.       — Ты смеешь называть меня бездельником? Мне напомнить, что я предпочитаю другие прозвища?       — Например? — Эдмунд слегка склонил голову, поправив очки.       — Например, «украшение столичных салонов». «Лучший дипломат королевства». «Мой любимый цветок Центра», — охотно начал перечислять Реджинальд, всегда отличавшийся удивительной скромностью. — И можно даже «мой милый пупсик».       — Последнее ты услышишь только на смертном одре.       — Это обещание?       — Это констатация факта, — Эдмунд облокотился о стену. — Если я такое всерьез тебе скажу, ты первый побежишь проверять, не хватил ли меня инсульт или перегрев.       — Твоя правда, — вздохнул Реджи, но глаза его светились все той же невыносимой улыбкой. — Самая романтичная речь, которой ты способен меня одарить — это рассказы о налогах на добычу угля в северо-западных провинциях.       — А ты не жалуешься.       — Не жалуюсь. Меня заводит, когда ты серьезный и сосредоточенный. Как будто не партнера ласкаешь, а обслуживаешь токарный станок.       — Заводишься — значит станок.       — Эдди, ты невыносим, — Реджинальд потянулся, тяжело опираясь на трость. — Ладно, с меню решим завтра. А сейчас — пойдем в спальню. Я ужасно вымотался.       Конечно, вымотался. Едва вернулся домой — и сразу в министерские дела. А как только там наигрался — снова в дорогу, в соседнее герцогство. И вместо того, чтобы после бумажек и поездок отдыхать нормально, еще ж решил провести вечер за бесплатной и бессмысленной работой прислуги. Или скорее секретаря.       Обычно Реджинальд не возражал против привычного Эдмунду вечернего отдыха. Он, несмотря на все свои столичные ужимки, в первую очередь все же тоже был работающим управленцем, со своей долей бюрократической возни, и тоже нуждался в тихих вечерах с газетой и крепким алкоголем. Однако сегодня и правда, наверное, стоило сразу перейти в постель. Тем более что тело ныло не только от усталости, но и от тоски по близости, которой не было так долго.       У Эдмунда чесались руки подхватить любовника и просто донести в спальню, как он втайне любил делать и делал бы чаще, если бы не боялся получить за оскорбленное достоинство тростью по голове. Реджинальд, при всей накатывающей на него порой игривости, на руки добровольно соглашался идти только когда трость ломалась и другого варианта передвижения без ужасной боли не было.       Спальня встретила равнодушной прохладой и сухостью. Реджинальд, очевидно, до нее не добрался, иначе устроил бы сеанс проветривания. Но в эту комнату в принципе никто особо не заходил без прямой надобности. В том числе сам Эдмунд, который здесь только спал и порой читал, если рядом не было партнера, с которым можно было еще и поваляться, поговорить в постели за чашкой кофе и… заняться еще одним практическим назначением спальни. Это было просторное помещение с явным недостатком освещения, исправлять который не было ни желания, ни нужды, и грузной массивной мебелью глубокого шоколадного оттенка. Эдмунд в принципе любил сдержанные и темные тона: кофейный, сероватый, кирпичный, под стать своему закованному в промышленные тиски герцогству. Поэтому Реджинальд в его светлых брюках, белоснежных до боли в глазах рубашках и ярких камзолах казался здесь чужеродным пятном. Чужеродным, но желанным.       Их отношения предполагали долгие периоды разлуки с самого начала. И все же каждый раз, наконец заполучив любимого обратно в свои объятия, Эдмунд сам поражался тому, как каждый раз мог это выдерживать.       Реджинальд утащил его переодеваться в гардеробную. Слишком уж скромную для герцога: тот имел достаточно костюмов и аксессуаров, но предпочел выделить под их хранение пространство покомпактнее, чем под книги и чертежи. И все же на главное им места хватило.       Главным было то, что наглый дипломат наконец оказался прижатым к ближайшей стене и его одежда полетела на пол совсем не аккуратно сложенными пластами.       В гардеробной было тесновато. Куда теснее, если бы они все же дошли до постели. И в то же время теснота эта работала на возрастающее с каждой секундой приятное, тянущее напряжение. Вокруг стоял плотный запах одежды, кожи и замши, а еще горьковатого одеколона. И духота. Жару между ними было некуда деться. Вешалки и дверцы, неизбежно задеваемые массивной фигурой Эдмунда, жалобно скрипели и стучали, игнорируемые поглощенными своим занятием любовниками. Реджинальд ловко, почти незаметно расправился с пряжкой и застежками на штанах своего партнера. Тот же возился с его жилетом и мелкими пуговками на рубашке с сосредоточенностью механика, разбирающего крошечные часы.       Эдмунд должен был контролировать ситуацию. Но контроль ускользал прямо перед носом, мастерски незаметно. Реджи полностью был накрыт его фигурой, казалось бы, во власти рук, которые легко охватывали его тонкую талию – однако принимал ласки с лицом победителя. Несмотря на позицию, Реджинальд играл, легко и непринужденно, дразня Эдмунда, требовательного и голодного после месяцев разлуки, умелыми и как бы случайными прикосновениями. Но тот слишком хорошо его знал: ничего из того, что делал Реджи, никогда не было случайным. Особенно то, что таковым казалось. Нет, он наслаждался процессом со всем знанием и опытом, то обезоруживая Эдмунда незримым дирижированием процессом, то вдруг, словно невзначай, отпуская контроль, но делая это с такой требовательностью, что тот и впрямь чувствовал себя лишь обслугой для очень сложного и очень капризного механизма.       Эдмунд предпочитал работать руками. И в интимной близости — тоже. Он обхватывал, сжимал, приподнимал, исследовал ладонями холодную кожу под ними. Реджинальд же, с его гибкостью, умудрялся использовать весь арсенал своего тела, обвивая любовника всеми четырьмя конечностями, то наклоняясь ближе, то изгибаясь, то прижимаясь к твердой груди, то зарываясь в шею и волосы. Он не скупился ни на поцелуи, ни на иные ласки языком каждой уязвимой точки. За десятилетия совместной жизни он знал тело Эдмунда наверное так же хорошо, как свое собственное. Эдмунд, пожалуй, тоже отлично выучил большинство приемов Реджи, но ровно настолько, чтобы привыкнуть к этой динамике и просто получать от нее свою долю удовольствия. Дальше же все упиралось в реджинальдовскую непредсказуемость и изобретательность. И эту вечную снисходительно-хитрую улыбку.       Лежал после в постели, до которой Эдмунд его все же донес, потому что трость была безнадежно утеряна еще где-то в начале процесса, Реджи со все тем же довольным выражением лица, пусть теперь уже и точно окончательно вымотанный. Эдмунд лениво перебирал его волосы, еще не расплетенные, и только поправлял наброшенное на обоих тонкое покрывало.       — И все же признай, тебе нравится то, что я у тебя такой тонкий и хрупкий, — нарочито-сладко прошептал Реджинальд, совершенно искренне при этом прижимаясь щекой к его груди. — Ты сразу чувствуешь себя большим и сильным.       — Ты не хрупкий, — фыркнул Эдмунд, укладывающий в это время свои очки в футляр на прикроватной тумбе. — Ты кого угодно уничтожишь парой слов. А потом понесешься в очередную поездку на край света на своих длинных ногах, чтобы еще и там уничтожать.       Он легонько щелкнул Реджи по бедру и тот рассмеялся. Сейчас, свернувшись клубочком и пригревшись у чужого бока он и правда строил из себя саму невинность. Но в обычном диалоге он умел держать себя с такой грацией и высоко поднятой головой, что Эдмунд порой забывал даже про разницу в росте: Реджи был высок, но все же уступал крупноватому для эльфа Эдмунду. К тому же, тот, кто с легкостью прогулки по парку переносил длительные путешествия, включающие в себя изматывающие поездки, перелеты на воздушных кораблях или плавание в открытом океане, а иногда и все сразу, не мог по определению быть обычным изнеженным столичным щеголем, каким хотел казаться. Эдмунд, при всех его габаритах, чувствовал головную боль при одной мысли о том, чтобы выехать куда-то дальше соседних герцогств максимум, да еще и работать в таких условиях.       Неудивительно, вдруг подумалось ему, что Реджинальд так любит борзых. Он был чем-то похож на них. Такой же стройный и длинный, но удивительно выносливый.       И, словно отвечая на его мысли, у двери снова зашуршало.       Джером Третий проскользнул в комнату. Отлично. Только его тут не хватало.       — Ой, смотри! Малыш требует внимания пап! — Реджинальд оживился и погладил пса, уже закинувшего на кровать передние лапы, по голове. А затем затащил его на кровать.       — Ты что творишь? — тут же напрягся Эдмунд. — С каких пор ты разрешаешь собак в постели?!       — С тех пор, как это Джеромы. Ты не переживай, он мальчик послушный. Поспит у нас в ногах или сбоку, смирненько.       Джером Третий, вопреки словам хозяина, гордо прошествовал на середину кровати и требовательно ткнулся носом в щеку Эдмунда. Обнюхал для приличия. А потом лизнул. И, с наглостью, позаимствованной у «папы», положил лапы ему на грудь, а потом начал требовательно подбираться еще ближе, требуя внимания.       — Так, хватит, — поморщился Эдмунд и ссадил длинное недоразумение (собачье, конечно же, эльфийское длинное недоразумение сгонять было бессмысленно) на пол.       Джером Третий возмущенно что-то проворчал, и улегся на коврике, осуждающе глядя на хозяйского любовника.       — Ты бессердечен! — ахнул Реджинальд. — Как ты посмел выгнать нашего ребенка из кровати?       — Это не ребенок, это пес. Который только что попытался на меня залезть. Чуть на лицо не сел.       — Когда я сажусь тебе на лицо, ты что-то не сильно возража…       — Заканчивай, — покраснел Эдмунд. — Это неуместно.       Реджинальд закатил глаза и вздохнул с притворным разочарованием.       — Вот так вот знаешь эльфа сорок лет, а он оказывается не тем, кем ты думал… — он перекатился на спину, излишне картинно потягиваясь. — А если у нас дети появятся, ты что будешь делать? И их выгонять будешь?       — Если ты каким-то чудом сделаешь мне своих детей, — закатил глаза Эдмунд, — я во-первых очень обрадуюсь. Потому что у меня будет решен вопрос с наследниками. А во-вторых да, буду. Пусть к самостоятельности приучаются.       — Ах, кого я спрашиваю, — снова вздохнул Реджи, но уже не скрывая и улыбки. — Ты и племяшку родную предпочел держать по академиям, подальше не просто от кровати, а от собственного дома. А я тут к совести взывать пытаюсь.       — Спать с Алисой это отдельный вид пытки. Она мелкая пиналась и ворочалась, как заведенная.       — Ага! — Реджинальд аж перевернулся обратно к нему, и Эдмунд запоздало понял, что проговорился. — Ты все-таки пускал в свою одинокую постель кого-то! Кроме меня, разумеется.       — Ей было семь. И ей приснился кошмар, — отводя взгляд, пробормотал он. — Это было один раз. Ладно, два.       — Эдди, ты невозможен, — Реджи открыто рассмеялся, обняв его широкий торс. — Строишь из себя одинокого гения, а сам…       — А ты строишь из себя заботливого папу. Но попросись к тебе твоя племянница или, не приведи токарный станок, кто-то другой из младших родственников, ты бы прочитал им лекцию о порядке и независимости, — Эдмунд наконец восстановил привычный ровный голос и посмотрел на любовника сверху вниз невпечатленным взглядом. — Ты думаешь я поверю, что ты позволишь ребенку пачкать и мять твои идеально ровные простыни?       — Нет. Но я бы проводил мою малышку до положенной постели. И посидел, пока не успокоится и не уснет. Так что будешь обижать нашего мальчика – я тоже уйду сидеть с ним, — объятий Реджи, впрочем, при этих словах не разорвал.       — Он не «наш». Он твой.       — А я твой. Значит, и он твой.       — Это не так работает.       — То есть если бы я принес внебрачного ребенка, ты бы не проявил благородство и не стал бы его воспитывать? — снова вернулся он к разыгрыванию дурацкой драмы. — Эдди, ты поражаешь меня все больше…       — Какой внебрачный ребенок? Ты с университетских лет ни с кем, кроме меня не был. Не был же? — Эдмунд прищурился.       — Да сдался мне кто-то другой. Ты единственный, кто подходит моим высоким стандартам.       — Это каким же?       — Солидный. Серьезный. Работящий. С хорошим вкусом в алкоголе. Ворчишь, но не слишком много и забавно. И можешь терпеть мою улыбку с желанием только укрыть меня одеялом, а не врезать мне, как остальные.       — Остальные не хотят тебе врезать, — хмыкнул Эдмунд, наконец обнимая Реджи в ответ и устраиваясь поудобнее под одеялом. — Ты зубы так заговариваешь, что они скорее сами в окно выброситься готовы.       — Ах, еще и комплиментами одариваешь! — просиял Реджинальд, довольно утыкаясь носом в его грудь. — Я же говорю, я ухватил лучшего мужчину.       — Спи давай. Хватит языком чесать.       В это время с другой стороны в Эдмунда снова ткнулся мокрый нос. Со вздохом, он обернулся через плечо. Джером Третий снова положил лапы на кровать и теперь стоял, самозабвенно вылизывая не накрытый покрывалом локоть Эдмунда.       — И ты тоже.       Пес тявкнул и свернулся белесым калачиком.       Последняя лампа в комнате догорела. Стояла глубокая ночь. А Эдмунд, лежа в кровати с прижавшимся к нему партнером, неспешно водившим круги пальцем по его груди, подумал, что если бы так заканчивалось хоть немного больше тяжелый рабочих дней, он бы разрешил ему притащить в свой дворец хоть целую свору собак. Главное не в постель.       Хотя, если они таки оккупируют кровать, можно будет снова уединиться в гардеробной.       Эдмунд усмехнулся своей мысли и чмокнул наконец бессильно отключившегося Реджи в макушку.