Чего же с вами делается, Данковский?

"Не могу... не могу думать" Даниил не был уверен сколько часов он провел за пробирками, лишь совсем сильная боль в висках заставила его отстранится и взяться руками за голову. От всего было тошно. Все мысли вели к пистолету. Сил не было никаких, лишь глупое желание доказать всем, а может в первую очередь себе, что он сильный, да какой-то оставшийся юношеский задор останавливали его от последней пули. Себя приходилось вечно останавливать, уговаривать. Он чувствовал, как с каждой чертовой минутой его больной разум уничтожал его. Не получилось. Вновь не получилось. Он привычно потянулся было за стрихнином, но его взгляд словно магнитился к пистолету. “Еще не все кончено” - он убеждал себя, привычно заряжая патрон, чтобы вновь нацелиться на себя. Но в последний момент, вновь одумавшись, он начал разряжать его. Но что-то, скорее даже кто-то, не дало закончить начатое. — Аагх… Резкая боль в голове, сильная рука жестко выхватила пистолет из рук. Ученый лишь мог с трудом фокусироваться на огромной фигуре. Свет и тень метались, в руке отдавало болью, что-то сдавило руки и не давало им двинуться. Даниил откинул голову назад, обессиленно упав на что-то теплое и мягкое. Артемий в ужасе, явно не зная, что делать в подобной ситуации, лишь разглядывал лицо врача. Тот был явно не в себе. То, что он не понимал, что делается — это дело пятое. Страх взял оковами Бураха, он и думать не хотел, что произошло бы, если бы сейчас не был в комнате. Данковский терял сознание: задыхался, сердце колотилось бешено, но сам он и слова сказать не мог: тело не слушалось. Все его душило, голова раскалывалась, но что можно сделать?

***

— Ну же, ойнон... В полутьме глаза мясника выглядели хищными. Возможно, это был талант, с таким невинным лицом давить на пах бедного мучающегося ученого. Внизу все горело, а теперь, после "Только не снова..." — Вы же обещали... Голос раздваивался. Данковский слышал где-то и обеспокоенный, и полный желания голос. Пытаясь убрать то, что так мучало его, он попытался рукой отбиться от того самого, которого, то ли пытаясь не выдавать себя, то ли просто не принимая уже случившуюся привязанность, называл лишь коллегой или Бурахом. Но тот лишь вцепился в руки, не давая вырваться из сильных рук. — Мм, от... отпусти, — едва различимо получилось выдавить из себя Даниилу между стонами. В голове тягостно одна мысль сменялась другой, накладываясь. Данковский уже не понимал, где была та пресловутая "реальность", а где начинался сон. "Мягко... и легко" В приятной полутьме глаза не болели, а теплые руки этого странного человека пленили. Как бы Даниил не доказывал себе, что взгляд сам по себе притягивался к Артемию исключительно из-за огромной разницы во взглядах, во сне сознание было честнее, раз за разом ища спокойствия в его теплых объятиях. "А точно ли теплых..?" Сомнения - лучший друг ученого, а эксперимент - первое, что приходило на ум. Немного поворочавшись и раскутываясь из одеяла доктор попытался повались на себя огромного... медведя? Доктор усомнился, но погладив жесткую шерсть огромного животного улыбнулся, и правда, большой и теплый! "Но тяжелый.." Что ж, на уныние времени не было, это было время действия. Ледяные руки обвились вокруг тела и вновь попытались повалить на кровать эту большую и горячую грелку. Сна не хватало уже давно, а таких хороших снов в последнее время не было давно. Но вместо холодных и страшных кошмаров... — Не уходи... — прошептал Данковский, явно погрустнев, прежде чем окончательно провалился в сон.

***

В комнате все еще царил приятный полумрак. Тело горело, но разум уже был в норме... В норме же? — И куда ты, — недовольно пробормотал бакалавр, находясь еще в полусонном состоянии. Гаруспик пытался встать с кровати, возможно, думая, что сон доктора достаточно крепкий. К сожалению, а может, к счастью, депрессивный ученый был больше склонен к бессоннице, нежели к крепкому сну, тем более, когда большая и теплая грелка решила покинуть его объятия. Артемий пытался начать объясняться, но Данковский не был намерен его так просто отпускать. — Вновь приходишь в мой сон, все мое сознание приводишь в смятение, а после также просто исчезаешь. Просто, почему, — остановился, а после, немного отдышавшись, подумав, решил совсем тихо прошептать, — чего же ты мучаешь меня? Каждую ночь приходишь с первой нашей встречи. Снишься... Чего ты меня мучаешь, то ненавидя, то лаская? В ответ была лишь тишина. Впрочем, и она была недолгой. — Что, — наконец найдя слова после потери дара речи, спросил гаруспик. Все тело Данковского вздрогнуло от голоса Артемия, покрылось мурашками. Сон как рукой сняло.

***

Бурах ухмыльнулся. — Смешно ему, — еще сильнее укутав лицо в одежды проворчал Данковский, — а мне вот как-то не так весело. — Мне остановится? Ненадолго замерев и, кажется, покраснев еще сильнее, Даниил все же нашел в себе силы, чтобы покачать головой и бросить короткое "продолжай". Палец коснулся нежной оголенной кожи. Артемий вновь едва слышно засмеялся, стараясь нежно провести по возбужденному клитору. Сколько же этот милейший доктор сопротивлялся сам себе? Если бы сегодня гаруспик не наблюдал за его работой, быть может, никогда и не узнал бы о такой стороне странного столичного чужака. Казалось, у него получилось найти то, что до сих пор бакалавр бережно скрывал от чужих глаз. Все, о чем мог думать Даниил, так это о том, что страшный мясник, медведь, зверюга, кажется, оказался гораздо мягче, чем ему представлялось. "Я схожу с ума, схожу с ума" Чертова чума и стресс, дела и заботы о Танатике не вызывали в нем столько чувств, сколько мог вызвать этот странный человек. Данковский чувствовал, как само его естество плавилось от этой странной, неуклюжей нежности. Смущение покалывало в груди, в глазах каждое движение отдавалось звездами. Даже для него самого было неожиданно вот так расчувствоваться. Может, это просто был первый раз, когда его приняли таким, какой он есть? Бакалавр откинул голову назад, думая о том, как сильно он попал.