Золотой саван

      Она спит.       Эта мысль приходит в голову принца Рейгара прежде, чем он успевает осознать, что разбудило его посреди ночи. За высокими окнами Королевской Гавани воет ветер, приносит соль с Узкого моря и сырость, от которой камни покрываются липкой слизью. Промозгло. Для Дорна это верная смерть, для его жены — привычная пытка, которую она называет жизнью.       Рейгар поворачивает голову на подушке и смотрит на неё.       Тьма смягчает очертания. Элия лежит на боку, подтянув колени к груди — смешная, почти детская поза, в которой она пытается сберечь тепло. Ее черные волосы разметались по подушке, спутались в тяжелые змеиные кольца, и в лунном свете, что пробивается сквозь щель в гардинах, они кажутся не просто темными, а густо-синими, как вороново крыло. Оливковая кожа плеча, оголенного сползшей сорочкой, матовая, лишенная блеска. Теплая. Наверняка теплая, даже здесь.       Принц протягивает руку и касается ее волос. Кончиками пальцев. Легко. Она не просыпается, только вздыхает во сне — беззвучно, одними губами, и плотнее кутается в одеяло, словно ища защиты от холода, который не в силах прогнать даже драконий огонь его предков.       Интересно, что ей снится?       Дорн? Солнце, что плавит камни Водных Садов, смех ее братьев, терпкий вкус кислого вина и апельсинов? Или ей снится то, о чем она молчит днем? О чем молчит всегда, когда он входит в покои, когда подает ему вино, когда склоняет голову перед его отцом — послушная, тихая, достойная и любезная?       Достойная и любезная.       Рейгар убирает прядь волос с ее виска и видит, как пульсирует под тонкой кожей голубая жилка. Она такая хрупкая. Рожденная на месяц раньше срока, слабая грудью, узкая в бедрах. Барристан как-то обмолвился, что рядом с Эшарою Дейн она всегда казалась кухонной замарашкой. И это правда. В ней нет той ослепительной, роковой красоты, от которой у мужчин перехватывает дыхание. Элия — это тихая гавань, куда приходят уставшие корабли. Но Рейгар не корабль. Он дракон. А драконы, говорят, не ищут гаваней, они ищут небо.       Что ты прячешь в своей голове, жена моя?       Принц смотрит на нее и чувствует странную смесь: умиротворение и глухую, сосущую пустоту. Рядом с ней он может молчать. Может думать о своем, перебирать свитки с пророчествами, чертить линии на картах, предсказывать грядущий кровавый рассвет, а она будет сидеть рядом с вышивкой, и стежки будут ложиться ровно, как солдаты на плацу. Она его тыл. Его тишина. Его золотое забвение.       Но золото — это саван. Парча, в которую заворачивают мертвецов.       Вчера он уронил кубок. Просто задумался и разжал пальцы. Кубок покатился по каменному полу, расплескивая бордовое, как кровь, вино, и она… она не сказала ни слова. Элия опустилась на колени и собрала осколки. Голыми руками. Рейгар видел, как тонкий, острый край полоснул ее по пальцу, как выступила алая капля, как она поднесла палец к губам и слизнула ее, не поднимая на него глаз. Потом улыбнулась. Виновато, словно это она была неловкой служанкой, провинившейся перед господином.       Ничего страшного, любовь моя, — сказала она. — Я закажу новый. Из дорнского стекла, как ты любишь.       Рейгару захотелось схватить ее за горло запястье. Сжать. Сильно. До хруста. Спросить: Ты дура? Ты вообще что-нибудь чувствуешь, кроме этой проклятой покорности? Злиться ты умеешь? Кричать? Ненавидеть?. Ему хотелось вцепиться пальцами в ее нежную кожу — ту самую, что даже здесь кажется теплой, как абрикос на солнце — и оставить следы. Чтобы она стала его отметиной. Его территорией. Чтобы хоть что-то, хоть синяк на ее запястье выдал эмоцию, которой он не видит в ее глазах.       Он отпустил ее.       Потому что знал: она бы стерпела. И синяки. И хруст. И все. Она бы просто поджала губы, как поджимает их каждый раз, когда он уходит к себе, оставляя ее одну в этих холодных покоях. И на утро спросила бы, хорошо ли он спал, не принести ли завтрак.       Это бесило. И это успокаивало.       Тихая истерика у нее была однажды. Месяца через два после Харренхола.       Рейгар тогда вернулся в их покои поздно. Турнир отгремел, в ушах еще стоял гул толпы, провозглашающей его победителем, а перед глазами — венок из синих роз, который он возложил на колени Лианне Старк. Это было правильно. Необходимо. Это был знак, символ, часть великого замысла, о котором никто не знал. Лед и Пламя должны соединиться, чтобы породить обещанного принца. Элия — лишь сосуд, первый, но не главный.       Он вошел и застал жену стоящей у окна. Элия не обернулась. Спина ее была прямой, как струна, плечи застыли. Рейгар подошел ближе и только тогда услышал звук. Тихий, сдавленный, на грани слышимости. Она плакала. Без всхлипов, без рыданий, просто слезы текли по щекам, и она размазывала их дрожащей ладонью, пытаясь уничтожить улики.       — Элия.       Она вздрогнула, словно он ударил ее, и обернулась. Лицо — маска боли, которую она даже не пыталась скрыть. Глаза, черные, как бездна, мокрые, смотрели прямо в него. Без упрека. Без гнева. С такой отчаянной, раненой любовью, что у принца на миг сжалось сердце.       — Ты… ты объявил её королевой, — прошептала она. — Ты выбрал её. Прямо там. При всех.       Рейгар молчал. Что он мог сказать? Правду? Что она, Элия, — лишь ступенька на пути к спасению мира? Что она слишком слаба, чтобы родить ему третьего ребенка, что Лед должен соединиться с Пламенем? Что это не предательство, а предназначение?       Она ждала. Смотрела. А потом… потом она отшатнулась от него. Буквально. Сделала шаг назад, вжимаясь спиной в холодный камень стены, и в ее глазах мелькнуло то, чего Рейгар никогда там не видел. Отвращение.       — Не подходи, — выдохнула она.       Он подошел. Рейгар Таргариен всегда делал только то, что хотел.       Он взял ее лицо в ладони — она дернулась, пытаясь вырваться, но силы были слишком неравны. Ее кожа горела огнем, а его пальцы оставались прохладными. Он заставил ее смотреть на себя, чувствуя под большими пальцами соленую влагу ее слез.       — Ты моя жена, — сказал он тихо. — Ты родила мне детей. Ничего не изменилось.       Она глухо рассмеялась. И это было страшнее ее плача. Сдавленный, истеричный смешок, полный горечи.       — Ничего не изменилось? — прошептала она ему в губы, не в силах даже отодвинуть голову. — Для тебя — может быть. А для меня? Я стояла там, Рейгар. Я видела твой взгляд. Ты никогда так не смотрел на меня. Никогда.       Он поцеловал ее. Жестко. Властно. Чтобы заткнуть. Чтобы напомнить, кто здесь хозяин. Она сопротивлялась — впервые за их совместную жизнь. Бил его кулачками в грудь, царапалась, пыталась вывернуться, и это было… это было ново. Это было почти возбуждающе. Эта искра жизни в ней, этот огонь, что прятался за тихой покорностью.       А потом так же внезапно, как началось, сопротивление стихло. Элия обмякла в его руках. Перестала дышать. Просто позволила делать с собой все, уставившись пустыми глазами в стену, пока он доказывал свое право на ее тело.       Это было хуже, чем пощечина.       Рейгар чувствовал себя насильником. В собственной постели. С собственной женой.       Утром она подала ему завтрак. Спросила, хорошо ли он спал. И на ее шее, у ворота сорочки, он увидел темные отметины — следы своих пальцев. На оливковой коже они проступали особенно отчетливо, как клеймо. Как тавро на скотине.       Принца затошнило.       Он ушел, не притронувшись к еде. А когда вернулся вечером, она сидела с вышивкой. Ровные стежки ложились на ткань. Элия подняла на него глаза и улыбнулась. Светски. Любезно. Будто ничего не случилось.       С тех пор она молчала.       Молчала, когда он уходил. Молчала, когда возвращался. Молчала, когда видела его задумчивость, когда он смотрел не на нее, а сквозь нее — туда, где в его грезах развевалось на ветру знамя Старков и смеялась девушка с серыми глазами и волосами цвета воронова крыла.       Лианна.       Вот кто не молчал.       Рейгар вспоминал ее, глядя на спящую Элию. Контраст обжигал.       Лианна — это утро после долгой ночи. Холодное, ясное, бьющее в лицо свежестью. Она врывалась в комнату, как северный ветер, сшибая с ног одним своим присутствием. Когда она сердилась — это было видно за версту, когда смеялась — смех разносился эхом по всему Харренхолу.       Принц видел, как она метала ножи во двор, пока брат учил ее фехтованию. Юбки подоткнуты, открывая стройные лодыжки, лицо раскраснелось, темные волосы выбились из косы. Она заметила его, стоящего в арке, и вместо того, чтобы смутиться и убежать, горделиво вздернула подбородок.       — Правда, милорд, вы пришли поглазеть на то, как леди занимается неподобающими вещами?       Рейгар улыбнулся. Редкое для него явление.       — Я пришел посмотреть, правда ли то, что говорят о Волчице.       Она метнула нож. Тот вонзился в деревянный столб в двух дюймах от его головы. Брандон за ее спиной охнул и выругался, а Лианна лишь улыбнулась — хищно, дерзко.       — А что говорят? Что я опаснее любого мужлана с мечом?       — Что вы не умеете притворяться.       Улыбка сползла с ее лица. На миг она стала серьезной, почти взрослой. Взглянула на свои ладони, чуть огрубевшие от рукояти меча, на свои ногти, обломанные, не чета холеным пальчикам придворных дам.       — Притворяться умеют трусы, — тихо сказала она. — А я просто хочу жить. По-настоящему. Не в вышивке и не в сплетнях.       Рейгар тогда понял: она — ответ. Она — та, кто родит ему героя. Не эта тепличная роза, что спала сейчас рядом с ним, свернувшись калачиком, а дикий северный цветок, способный выдержать любую бурю. Элия мягкая, податливая. Из нее можно лепить, но она быстро уставала, ломалась, гнулась. А Лианна — сталь. Ее можно гнуть, но сломать — только перерубить.       Элия — дом. Лианна — дорога.       Рейгар смотрел на оливковую кожу жены, на ее плоскую грудь, на худые руки, которыми она так неловко обнимала подушку. Сравнивал с той, другой. Белой, как снег, с твердым телом наездницы, с царапинами от веток и тайных тренировок.       Вчера он получил письмо от матери. Королева требовала, чтобы он одумался. Говорила о долге перед короной, о том, что Мартеллы слишком горды, чтобы простить оскорбление, что этот союз развяжет войну. Рейлла не понимала. Никто не понимал.       Рейгару нужна была она. Нужен был ее ребенок. Нужна была кровь Севера, чтобы смешаться с кровью Дракона.       А Элия? Что будет с ней?       Принц смотрел на ее спящее лицо и впервые позволил себе эту мысль: она не переживет третьих родов. Он не лекарь, но даже он видел, как тяжело ей далась Рейнис, как она месяц не вставала с постели после Эйгона. Ее тело слишком слабо, слишком хрупко для еще одного драконьего плода.       Если он сделает то, что должен, — она умрет.       Спасая мир, он убьет свою жену.       Эта мысль приходила и уходила, не оставляя следа. Слишком велика была цель, чтобы думать о таких мелочах. Так он говорил себе. Так он убеждал себя каждую ночь.       Но сейчас, в тишине, под вой ветра, он смотрел на эту тонкую жилку на ее виске и чувствовал странное. Не любовь. Любви не было. Была привычка. Была благодарность за тишину. Было раздражение от ее покорности. И было что-то еще. Желание защитить? Или желание уничтожить самому, чтобы не досталась никому?       Драконы ревнивы. Они не делят свою добычу.       Рейгар наклонился и вдохнул запах ее волос. Пахло лавандой и еще чем-то терпким, южным. Ее кожа и правда была теплой. Он прижался губами к ее виску, к этой пульсирующей жилке, и почувствовал, как бьется ее сердце. Ровно, спокойно, несмотря на кошмары, что ей, возможно, снились.       — О чем ты думаешь, когда молчишь? — прошептал он в темноту.       Элия не отвечала. Спала.       А Рейгар вдруг остро, до боли, понял, что никогда не узнает этого. Потому что даже если бы она проснулась и сказала, он бы не поверил. Между ними стояла стена из невысказанных обид, из его эгоизма, из ее проглоченных слез. Они спали в одной постели, но в разных мирах.       В глазах стояла Лианна. Как она вскидывала подбородок, глядя на глупых куриц-леди. Как точила свой дурацкий нож, подаренный тайно им же, хотя валирийская сталь не требовала точки. Как спросила, с нарочитым безразличием, глядя в сторону:       — Кто вышил драконов на вашем камзоле, принц Рейгар?       Он тогда ответил:       — Моя жена.       Лианна дернула щекой, спрятала улыбку. Но Рейгар видел. Видел этот укол ревности, который она так и не научилась скрывать. Северянка. Прямая, как меч. Не то что его южанка, умеющая прятать чувства глубоко, глубоко, куда он не мог дотянуться.       Впрочем, он и не пытался.       Зачем ему ее душа, если ему нужно только ее тело и ее положение? Зачем копаться в ее терзаниях, если завтра начнется новый виток его великой игры?       В редкие дни, когда время теплым медленным песком струится меж пальцев, Рейгар вдыхает её запах: теплое вино, солнце и молоко — то самое, что темным влажным пятном проступает на сорочке, заставляя задержать взгляд и вспомнить будто давно забытую истину: Элия — мать его детей. Потому от неё золотым саваном веет чем-то младенческим, домашним, а под глазами — темные круги, что она тщетно скрывает под пудрой, думая, что он не замечает.       Рейгар не спешит отпускать её из объятий молочно-белых простыней, оплетая оливковое тело теплым лимбом сильных рук, что так хорошо контрастируют с его бледной, алебастровой кожей Таргариенов. Кокон из сонной тишины, её тихого дыхания — дурман, что сжимает в тисках его черепной венец. Обнаженная алчность и холодный эгоизм — уродливая личина в человеческой натуре, бледный, жалкий червяк, что так хорошо прячется в темноте его кровавой сердцевины, требуя еще и еще.       И Рейгар не колеблясь следует этому зову.       Болезненная нежность граничит с набатом внутреннего голоса, что требует всё больше. Он сдерживает себя еле-еле, в шаге от того, чтобы вцепиться зубами в её податливую, бархатную кожу — до боли, до кровавых отметин, что смаковал бы на языке, принимая её тихие полустоны-полувсхлипы за сладчайшую музыку. Элия почти что его муза во плоти, благодаря которой длинные пальцы перебирают струны арфы в нежной симфонии для людей, что даже не догадываются, как рождалась эта музыка — из каких стонов его жены соткана, из какого блеска кристальных слез в её глазах, пока он сжимал её тело в тесных тисках своих.       Ведомый тоской по вдохновению и теплу её тела, Рейгар проводит дрожащими от вечного холода руками по изгибам, выбивая из-под атласного шелка тихий сонный вздох, что сладострастной прохладой затягивает тугой узел в его теле.       Элия просыпается не сразу — всплывает из глубины сна медленно, как утопленница со дна черной воды. Первое, что чувствует: жадные, нетерпеливые губы на своей шее, там, где бьется жилка. Второе: тяжесть его тела, вдавившая её в перину, руки, что уже блуждают по сбившейся сорочке, сминая тонкую ткань.       — Рейгар? — голос её сипл со сна, опустошен долгими часами без слов. — Что ты… что ты делаешь?       Он не отвечает. Только чуть смещает ладонь, пропуская ткань сорочки с плеча, обнажая кожу, что в полумраке кажется теплой и темной, как старая бронза. Рейгар приникает губами к груди — к едва набухшей, еще хранящей тепло сна плоти, и содомским пожаром ударяет мысль: как же ему нравится, что остаются следы. Что можно сжимать зубы ровно настолько, чтобы завтра она прятала под платьем лиловые полумесяцы — его отметины. Его территорию.       — Соскучился, — выдыхает он ей в кожу, и голос его низок, глух, пропитан той особенной хрипцой, что появляется только в такие минуты. — Мы так давно не делили постель, Элия. Ты совсем меня забыла.       Она замирает. В тишине слышно, как колени её бьет мелкая дрожь — то ли от холода, то ли от чего-то другого, чему она сама не смеет дать имя. Рейгар чувствует эту дрожь всем телом, и червяк в его сердцевине довольно облизывается, сворачиваясь тугими кольцами.       Она могла бы отказать. Могла бы сослаться на усталость, на детей, на то, что кормилица ждет, что уже утро скоро. Могла бы вспомнить Харренхол. Могла бы спросить, не снилась ли ему нынче северянка с серыми глазами.       Но Элия молчит.       Мнется лишь мгновение — одно-единственное, едва уловимое. А потом раскрывает объятия. Медленно, покорно, как раскрывают створки раковины, обнажая мягкое нутро. Притягивает его к себе — осторожно, будто он не муж, требующий прав своих, а раненый зверь, что нуждается в ласке.       И когда её тонкие пальцы зарываются в его серебристые волосы, перебирают пряди медленно, успокаивающе, точно она баюкает дочь после ночного кошмара — из груди Рейгара вырывается гортанный стон. Низкий, почти звериный, полный той самой болезненной нежности, что граничит с ненавистью.       Он ненавидит её за это. За то, что она прощает. За то, что принимает. За то, что гладит по голове после всего, что он сделал, делает и еще сделает. За то, что в её жесте нет ни капли укора — только бесконечная, всепрощающая, унизительная в своей простоте любовь.       И эта любовь — наркотик, горше и слаще любого вина.       Рейгар вжимается лицом в её шею, вдыхает запах — все то же теплое вино, молоко, сон. Его губы находят ложбинку за ухом, где кожа особенно тонка, и он кусает — не сильно, но ощутимо, пробуя на вкус её сдавленный вздох.       — Рейгар... — шепчет она, и в этом шепоте нет вопроса. Только принятие.       Он рывком стаскивает сорочку ниже, обнажая плечи, грудь, живот — всю её, такую хрупкую, что кажется — переломится пополам под тяжестью его тела. Темные соски твердеют от воздуха, от его взгляда, от всего сразу, и Рейгар накрывает один ртом, вбирая в себя тепло, чувствуя, как под языком бешено колотится её сердце.       Элия выгибается — рефлекторно, неосознанно. Ее пальцы все еще в его волосах, но теперь они сжимаются, тянут чуть сильнее, и это, о, это именно то, что нужно червяку. Боль. Отклик. Доказательство, что она живая, что чувствует, что не просто кукла из плоти, покорно ждущая, когда он закончит.       Он проводит рукой по её телу вниз, сминает тонкую кость бедра, накрывает ладонью лоно — даже сквозь ткань сбившейся сорочки чувствуя жар. Элия вздрагивает, разводит колени чуть шире — жест настолько автоматический, заученный, что Рейгара очередной раз накрывает волной противоречий.       Она делала так сотню раз. Тысячу. С ним. Только с ним. Она знает его тело так же хорошо, как свои стежки, как дыхание детей, как молитвы Семерым.       Он должен чувствовать благодарность. Вместо этого чувствует злость.       — Посмотри на меня, — приказывает тихо, почти нежно. — Элия. Открой глаза.       Она послушна всегда. Ресницы дрожат, поднимаются, и он видит их — черные, бездонные, влажные от подступивших непонятно откуда слез. В них нет упрека. Только вопрос. Всегда один и тот же, безмолвный, на который он никогда не отвечает.       За что?       Рейгар впивается в её губы поцелуем — жестко, требовательно, чтобы не видеть этого взгляда. Чтобы не думать. Она отвечает — робко, неумело, как всегда неумело, потому что он так и не научил её целовать по-настоящему, а она не смела учиться сама. Ее губы мягкие, теплые, податливые — как и все её тело.       Он входит в неё без предупреждения. Просто раздвигает коленом её ноги, находит влажное, готовое тепло и толкается внутрь одним резким, глубоким движением. Элия вскрикивает — приглушенно, в его губы, и этот звук вибрирует где-то в груди, спускается ниже, разжигает и без того тлеющее пламя.       Она узкая. Всегда узкая, даже после двух родов. И влажная. Всегда готовая принять его, даже когда он этого не заслуживает. Тело Элии не умеет лгать — в отличие от её покорной улыбки, в отличие от молчания. Тело встречает его, обхватывает, пульсирует в такт сердцебиению, принимает глубоко, жадно, отчаянно.       Рейгар замирает на мгновение, давая ей привыкнуть, чувствуя, как внутренние мышцы сжимаются вокруг него. Элия дышит прерывисто, часто, вцепившись пальцами в его плечи — там, где алебастровая бледность встречается с оливковым теплом.       — Тише, — выдыхает он ей в висок, и сам не понимает — успокаивает или насмехается. — Тише.       Медленно сначала. Тягуче. Позволяя себе чувствовать каждый миллиметр, каждую складочку, каждое ответное движение её тела, что уже через мгновение начинает подстраиваться под его ритм. Элия всегда подстраивается. Она не умеет брать, только отдавать. Только принимать. Только сжиматься вокруг него в беззвучной мольбе, которую он никогда не слышит, потому что слушает только себя.       Червяк в его груди разрастается, заполняет легкие, горло, череп. Хочется грубее. Хочется жестче. Хочется сорвать с её губ не этот тихий, покорный стон, а крик — настоящий, вырывающийся из самой глубины, полный боли или страсти — неважно. Хочется сломать её идеальную покорность, разбить вдребезги эту проклятую кротость.       Толчки становятся глубже, резче, почти грубыми. Элия всхлипывает — тихо, сдавленно, закусывая губу, чтобы не разбудить детей в соседней комнате, чтобы не привлечь стражу, чтобы не потревожить тьму этого момента.       — Не смей молчать, — выдыхает Рейгар ей в ухо, сжимая пальцы на её бедре так, что завтра точно останутся синяки — пять лиловых пятен, его отметина на оливковой коже. — Я хочу тебя слышать.       Она мотает головой — то ли отказываясь, то ли не в силах подчиниться и этому приказу. Но звуки все равно срываются с губ — тихие, надломленные, похожие на скулеж раненого зверька. И Рейгар ловит их, впитывает, как губка, чувствуя, как каждое всхлипывание отдается в паху новой волной возбуждения.       Грязно. Мерзко. Прекрасно.       Он переворачивает её на спину, наваливается сверху, накрывая своим телом полностью, почти скрывая под собой её хрупкую фигурку. Так лучше. Так он чувствует каждую дрожь, каждый вздох, каждое движение её ребер под своей грудью.       Рейгар зарывается лицом в её волосы, вдыхает запах, смешанный теперь с запахом пота и близости, и думает о Лианне.       Думает нарочно. Специально. Пытается представить, что под ним не это податливое, теплое, любящее тело, а другое — северное, упругое, покрытое мурашками от его прикосновений. Что там, под ним, не покорность, а страсть — дикая, равная, способная укусить в ответ, оставить свои отметины на его бледной коже.       Но тело внизу не становится другим. Оно остается прежним — Элию не спутаешь ни с кем. Ее тихие стоны, ее дрожащие руки, ее узкое лоно, сжимающееся все сильнее с каждым толчком — все это только её. Только Элии.       Он кончает с тихим рыком, вжимаясь в неё до предела, до боли, выплескивая в неё все — семя, злость, отчаяние, невысказанные слова, что комом стоят в горле. Элия под ним выгибается дугой, вскрикивает — громче, чем прежде — и затихает, обмякая, как тряпичная кукла.       Несколько мгновений они лежат неподвижно. Слышно только их сбитое дыхание и ветер за окном, что все воет, воет, воет.       Рейгар перекатывается на спину, уставляется в потолок. Тело удовлетворено, но червяк не дремлет — он шевелится, требует продолжения, новых ощущений, новой боли.       — Ты плачешь? — спрашивает он, не глядя на неё.       Элия молчит. Только всхлипывает тихо, пытаясь выровнять дыхание.       Рейгар поворачивает голову. Она лежит на боку, спиной к нему, подтянув колени к груди — снова в той самой детской позе, с которой началась эта ночь. Плечи её мелко вздрагивают.       Он протягивает руку, касается её спины — позвонок за позвонком, по голой коже, влажной от пота.       — Элия.       Она не отвечает.       — Я не хотел…       Ложь. Он хотел. Именно этого он и хотел. Всю ночь, всю неделю, всю жизнь, наверное. Хотел взять её, сломать, сделать больно, убедиться, что она все еще здесь, все еще его, все еще дышит и чувствует, несмотря ни на что.       Элия медленно, очень медленно поворачивается. Лицо её мокро от слез, но глаза — сухие, странно спокойные, как вода в глубоком колодце, куда не проникает свет.       — Я знаю, — шепчет она.       И тянется к нему. Кладёт голову ему на грудь, прямо туда, где ворочается червяк его эгоизма. Прижимается щекой к алебастровой коже, проводит ладонью по его животу, успокаивающе, убаюкивающе. Перебирает пальцами серебристые волосы на его груди.       — Спи, — шепчет она. — Ты устал.       Рейгар закрывает глаза.       И в этой тьме, под аккомпанемент её успокаивающих прикосновений, он ненавидит её еще сильнее. Потому что она прощает. Потому что она принимает. Потому что она — единственная, кто видит его насквозь и все равно остается.       Потому что с ней он может быть собой — монстром, эгоистом, убийцей собственного счастья — и знать, что утром она подаст ему завтрак, спросит, хорошо ли спал, и улыбнется своей тихой, любезной улыбкой.       А он, может быть, даже не вспомнит её слез.

***

      Она врывается в его жизнь, как северный ветер в душный зал — распахивает двери, гасит свечи, заставляя пламя метаться в каминах и трепетать от страха. Рейгар помнит этот миг с фотографической четкостью, хотя тогда еще не знал, что будет перебирать его в памяти снова и снова, находя все новые детали, новые занозы, что впиваются под кожу и не дают покоя.       Харренхолл. Проклятый замок, где дракон встретил волков.       Она стояла в тени одной из колоссальных колонн, и первое, что он заметил — руки. Тонкие, длинные пальцы, но на костяшках ссадины, свежие, с запекшейся кровью. На ладони мозоль — явно от рукояти меча, не от иглы. Такие руки не прячут в перчатках, не скрывают за веерами. Такие руки не умеют лгать.       Элия прячет руки. Всегда прячет — в складках платья, под одеялом, за его спиной, когда гладит его по голове в те редкие ночи, когда он позволяет ей эту близость. Руки Элии мягкие, теплые, покрытые мелкими уколами от иглы — она много вышивает, заполняя тишину стежками, что ложатся ровно, как солдаты на плацу. Ее руки пахнут лавандой и молоком, и когда он берет их в свои, они послушно замирают, принимают его холод, никогда не требуя ничего взамен.       Руки Лианны другие.       Когда он впервые коснулся их — принимая меч, что протянул ей в тайном уголке замка, — он почувствовал не тепло, а жар. Странный, обжигающий, хотя кожа ее была холодной — северная привычка, въевшаяся в поры. Горячая кровь под холодной кожей. Контраст, от которого у него перехватило дыхание.       — Не смотрите так, — сказала она тогда, перехватив его взгляд. — Я знаю, что они уродливые. Мать говорит, леди должна иметь нежные ручки.       — Они не уродливые, — ответил он. — Они живые.       Она хмыкнула, но в серых глазах мелькнуло что-то теплое. На миг. Редкий миг, когда северная волчица позволяла себе быть просто девушкой.       Он запомнил этот миг. И позже, много раз, возвращался к нему мысленно, когда ее непокорность начинала раздражать.       Они встречались тайно. Каждый день, когда позволяло время. Он учил ее держать меч, наносить удары, уходить от выпадов. Она учила его дышать.       С Элией он молчал, думая о пророчествах, утопая в ее тепле, как в зыбучих песках. С Лианной он говорил — о поэзии, о звездах, о драконах, о том, как пахнет ветер на Севере и почему в южных садах розы такие сладкие, что от них кружится голова. Но стоило ему увлечься, стоило начать вещать свысока, как она обрывала:       — Не учите меня жить, принц.       И смотрела так, будто видела его насквозь — всю его драконью спесь, все его пророческое величие, всю его фальшь.       Элия никогда так не смотрела. Элия смотрела снизу вверх, с обожанием, с готовностью принять любое его слово, любой каприз, любую жестокость. Элия была теплой глиной в его руках — лепи что хочешь.       Лианна была камнем. Который нельзя согреть, можно только расколоть.       Иногда, глядя на нее, Рейгар думал: а что, если сжать пальцы на ее горле? Чуть сильнее, чем нужно? Что тогда вспыхнет в этих серых глазах — страх? Покорность? Та самая собачья преданность, что он так презирал в Элии и которой так жаждал от Лианны?       Мысль приходила и уходила, оставляя после себя липкий, грязный осадок. Он гнал ее прочь, но она возвращалась — в моменты, когда Лианна смотрела сквозь него, когда смеялась над его стихами, когда отстранялась от его прикосновений, не позволяя лишнего.       Почему ты не хочешь быть моей? — думал он. — Почему не падаешь к ногам, как все остальные? Я принц. Я дракон. Я спасу мир. А ты — всего лишь северная девица с мозолями на руках.       Но именно эти мозоли, эти ссадины, эта непокорность притягивали сильнее всего.       Роберт Баратеон появился в Харренхолле на третий день турнира — шумный, громогласный, пахнущий вином и потом. Рейгар наблюдал за ним из тени, и впервые в жизни чувствовал нечто, похожее на ревность — уродливую, липкую, разъедающую изнутри.       Роберт лапал ее при всех. Сжимал в медвежьих объятиях, хлопал по плечу, сажал на колени, не спрашивая позволения. И она терпела. Терпела, сжав зубы, с побелевшими костяшками сжатых кулаков — тех самых, с мозолями от меча, с царапинами от тренировок. Терпела, потому что должна. Потому что так велит долг дочери.       Рейгар смотрел на это и думал об Элии.       Элия никогда не терпела чужих прикосновений — потому что чужих не было. Она жила в золотой клетке его равнодушия, и даже не пыталась выглянуть наружу. Элия принадлежала ему полностью — тело, душа, мысли, сны. Она была его вещью, его собственностью, его теплой, уютной, безопасной вещью.       Лианна принадлежала Роберту по праву помолвки, но в каждом ее взгляде, в каждом движении читалось: я не твоя. Я ничья. Я сама по себе.       И это сводило с ума.       Когда Роберт, разгоряченный вином, попытался усадить ее к себе на колени, она вскочила, как ужаленная. Процедила сквозь зубы что-то резкое и ушла, чеканя шаг. Рейгар последовал за ней — не потому, что хотел утешить. Потому что не мог иначе.       Она стояла в пустом коридоре, прислонившись к стене, и дышала глубоко, пытаясь успокоиться. Плечи ее дрожали — то ли от ярости, то ли от слез.       — Леди Лианна.       Она дернулась, обернулась. Глаза ее блестели, но взгляд оставался твердым, как северный лед.       — Вы видели? Вот он, мой жених. Пьянь и бабник, который и двух слов связать не может.       Рейгар шагнул ближе. Слишком близко. Вдохнул запах ее волос — вереск, дождь, холодный ветер. Вспомнил, как пахнет Элия — лавандой, молоком, сонным теплом. Контраст обжег.       — Вы не хотите за него замуж.       — Хотеть, не хотеть — какая разница? Я вещь. Которую обменяют на союз.       — Вы не вещь.       — Правда? — она вскинула голову, и вызов в ее глазах был таким острым, что хотелось вцепиться зубами. — А кто же я тогда?       Она говорила что-то еще — про ненависть к вышиванию, про платья, в которых не вздохнуть, про турниры, где мужчины бьют друг друга, а женщины хлопают в ладоши. Рейгар слушал вполуха, потому что смотрел на ее губы. Сухие, обветренные — северянка не знала южных бальзамов, не умела ухаживать за собой, как умела Элия. Элия всегда пахла розами, всегда была гладкой, мягкой, ухоженной — идеальная жена, идеальная мать, идеальная кукла.       А эта — кусала губы до крови, не замечая. Эта жила по-настоящему.       Именно тогда, глядя на ее обветренные губы, он впервые подумал: а что, если поцеловать ее — сильно, жестко, до боли? Что она сделает? Замрет, как Элия, позволяя все? Или ударит? Укусит в ответ?       Он хотел проверить.       — Вы странный, принц, — сказала она, отстраняясь. — Ваша жена... она, говорят, добрая женщина. Красивая. Зачем вы здесь, со мной?       Рейгар молчал долго. Потом ответил — честно, как не отвечал никому:       — Потому что вы живая. Потому что рядом с вами я чувствую... что я тоже живой.       — А она? Ваша жена? Вы с ней не чувствуете?       — С ней я чувствую покой. И вину.       — За что вину?       — За то, что не могу дать ей то, чего она заслуживает.       — Чего же она заслуживает?       Он снова замолчал. Перед глазами встала Элия — как она гладит его по голове после той ночи, когда он брал ее с ненавистью и нежностью. Как смотрит снизу вверх, прощая все. Как молчит, проглатывая обиды, потому что иначе не умеет.       — Она заслуживает любви, — сказал он тихо. — А я даю ей только долг.       Лианна усмехнулась:       — Мы оба идиоты. Вы женились не на той, я должна выйти за не того. И оба делаем вид, что все хорошо.       — А если не делать вид?       Она подошла ближе. Сама. Впервые. Коснулась его лица — холодными пальцами, шершавыми от мозолей. Убрала прядь волос с его лба. И Рейгар почувствовал, как внутри что-то переворачивается.       Сейчас, — подумал он. — Сейчас она моя.       — У вас кожа холодная, — сказала она тихо. — Как на Севере зимой.       — А у вас — горячая, — ответил он, накрывая ее ладонь своей.       Она не отдернула руку. Но и не шагнула ближе. Просто стояла, позволяя ему держать себя, и смотрела в глаза — ровно, спокойно, без того собачьего обожания, к которому он привык.       И это раздражало. Бесило. Заставляло червяка в груди шевелиться, требуя: сломай. Подчини. Сделай так, чтобы смотрела, как Элия.       Он не сломал. Пока.