city of the rising sun

      В стране восходящего солнца сакура цветёт с февраля.       На Окинаве, где однажды побывала Момо, сакура цвела именно в феврале — бело-розовые лепестки сыпались прохожим на головы от любого, даже слабого порыва ветра, и оставались в волосах, причудливо запутываясь. На юге Японии тепло и совсем немного дождливо, пахнет соки собой из каждого угла и чувствуется какое-то спокойствие прямо под кожей, тихое и приветливое умиротворение, когда смотришь в голубое небо и не можешь отличить небо это всё-таки или море. Но всё оно мнимое.       Момо была на Окинаве ровно неделю — случайно, в попытках отыскать себя, взяла билеты и уехала, никому ничего не сказав. Там, на берегах Восточно-Китайского моря, где волны шлифовали камни веками, а в наушниках бесконечно долго играли бессловесные песни с печальным лейтмотивом, она не могла поймать момент, где чётко понимает, что существует на самом деле.       В родной Сагамихаре у Момо нет дома — на карте Японии это зелёное пятно, город парков и деревьев, а для Момо — самый обычный городишка, в котором она выросла и уехала сразу же, как выдалась возможность. В Сагамихаре уже прохладнее и сакура там цветёт только в марте, ближе к апрелю. У этих деревьев лепестки больше розоватые и по воспоминаниям из детства как будто пахнут они иначе, совершенно не так, как на Окинаве. Более землисто, иногда это даже напоминало запах тины.       Момо всегда хотела понять, кто она такая и для чего ей дана жизнь. Искать собственный смысл жизни в паре слов, которые постоянно произносили её одноклассники, она не хотела, да и в принципе это было ни к чему. «Деньги», «работа», «развлечение», «любовь» — ничто из этого не могло описать её как заинтересованного человека, но вот уже сложное «умиротворение» и практически неслышимое «покой» звучали чем-то отдалённо знакомым. Это хотелось потрогать. — Это одно и то же, — однажды вздыхает Мина, ничем не отличающаяся от общей массы одноклассница, которая слушает Момо вполуха, пока они обе пьют содовую возле небольшой библиотеки. — В этом мире есть вещи намного важнее, чем просто «умиротворение». — Например? — «Свой человек», например. — Мина выкидывает пустую банку в мусорку. — Ты ведь наверняка хотела, чтобы тебя хоть кто-нибудь однажды понял?       Момо на мгновение задумывается. Хотела ли она когда-нибудь быть понятой? Вряд ли. Это было где-то на ряду с желанием купить себе чёрную собаку, у которой подушечки лап были наполовину розовые — приятно, но совсем не необходимо.       Чтобы быть понятой другими, нужно прежде всего понять саму себя непосредственно лично, а с этим были проблемы. — Я бы хотела понять в первую очередь других, а не себя. — Значит найдёшь человека, которого поймёшь сразу же, как только увидишь. Понятие «свой человек» работает в обе стороны, чудачка.       Мина отряхивает свою юбку, будто она могла чем-то заляпаться за две минуты их разговора, и уходит, даже не попрощавшись. Момо смотрит ей вслед, почти успев додумать то, что Мину можно было бы понять, не будь она такой примитивной.       С тех пор прошло достаточно времени. Мина забылась, а вот её слова — нет. Момо путешествует по Окинаве, Момо путешествует в Осаку, Момо путешествует по небольшим деревушкам рядом с родным городом, но всё никак не может найти «своего человека». Нельзя сказать, что она его очень сильно искала — скорее внутренне надеялась, что один из случайных прохожих окажется именно тем самым человеком, про которого говорила Мина.       Момо всегда верила, что сакура каждого города описывает его как нельзя точно — сам по себе цветок сакуры, который распускается не просто так, несёт в себе какой-то смысл или отражает людей вокруг, их чувства, помогает понять их. Девушку с детства учили этому, показывая все основы на примере постоянно зелёной, и только в марте — нежно-розовой и какой-то степени волнительно-пленительной, Сагамихаре.       Люди, как лепестки сакуры, и время, когда они осыпаются с деревьев, — разделяются по городам. Нужно искать своего где-то чуть дальше.       Как только Момо оказалась в Токио, сразу стало понятно, что там не цветёт сакура вообще, а люди там бесчувственные.

***

      В городе, где восходит солнце, у Момо пропадает желание бороться и искать.       Вообще, Момо замечает странную привычку у иностранцев называть Токио городом восходящего солнца, когда это лишь отчасти правда. Солнце едино для всей Японии и встречают его одновременно и в Токио, и в Осаке, и в самых отдалённых деревушках на севере страны, однако нигде нельзя увидеть такой же тихий, серебристый рассвет, как в столице.       Токио — холодный город, почти что ледяной, переизбыток пёстрых вывесок его ни капли не красит, а даже наоборот, — заставляет зажмурить уставшие глаза и просить о том, чтобы больше никогда не появляться на его улицах. Сакура здесь имеет грязно-белые лепестки — их постоянно топчут, когда те, кружась в воздухе, с еле слышимом шорохом приземляются на асфальт, а также цветение здесь будто бы и не происходит вовсе. Конец апреля, но Момо не видит, чтобы хоть кто-то обращал внимание на деревья. Все люди Токио похожи на эти сакуры.       Момо, учитывая все странные эмоции, всё равно действует так, как она действовала во время своих путешествий: устало разглядывает людей из-под линз очков, медленно прогуливается по серой набережной реки Сумида, ездит по кольцевой в метро без какой-либо конкретной цели и очень мало времени тратит на еду и сон. Своеобразный обряд, чтобы найти хоть что-то привлекательное в столице, помимо красивого вида на Фудзияму.       На самом деле, Токио абсолютно плевать на то, кто ты такой, плевать на все твои самонадеянные мечты и надежды, плевать на то, что ты хочешь. Каждый человек, который хоть раз побывал в Токио, всегда знает, что с ним никогда никто не прощается навсегда, даже если ты чувствуешь в нём себя неуютно — золотое правило, которое нужно усвоить до того, как ты научился не задыхаться от количества людей на улицах. Момо хочет побыстрее уехать, но почему-то не покупает обратный билет на поезд, будто даёт городу последний шанс. Хотя, если очень хорошо подумать, она бы не хотела «своего человека» найти тут — в вечном пальто и с замершими пальцами на ногах.       И даже если в Токио восходит солнце, это не значит, что в нём тепло. В нём живут только холодные люди.

***

      Но в Токио Момо встречает её.       Она — девушка с густой копной чёрных и длинных волос, в странной белой юбке, обтягивающей худые бедра, и сигаретой в зубах. У неё неуверенная походка, больше похожая на пьяную, холодный взгляд, а еще очень длинные стрелки, но никак не кожанка и замершие пальцы. — Зажигалки не найдётся? — Я не курю, — тихо отвечает Момо, засовывая руки в карманы ветровки. На набережной холоднее, чем в самом городе, но более тихо и уединенно. Здесь не найдёшь того, чего ищешь, но какую-то замену отыскать вполне реально.       Незнакомка смеряет Момо странным взглядом. Её рот разочарованно кривится, обнажая выпирающие клыки, а сигарета быстро убирается в карман кожаной куртки. От неё, словно от пламени, летят искры раздражения. — Я на самом деле тоже, но день сегодня полное говно, — незнакомка достаёт откуда-то мятную жвачку и кидает себе пару пластинок в рот. — Разве это оправдание вредным привычкам? — Момо искренне не понимает логику такого поведения людей. Последствия же необратимы. — Один плохой день стоит почерневших лёгких?       Незнакомка снова смотрит на Момо, но уже более злобно и с капелькой заинтересованности. Белая юбка задирается из-за ветра, но девушка даже не хочет поправлять её. Момо неосознанно засматривается на чужие бёдра. — Один плохой день может стоять столько, сколько ты за него готов отдать. Прежде чем кого-то упрекать за вредные привычки, нужно проверить их наличие у себя. — Момо становится по-настоящему жутко и зябко от чужого взгляда. Её слова точные и острые, словно точенные ножи, добавь в это ещё и резкий тон — ранимый человек расплачется. — Тот же горячий душ вечерами и бездумное хождение часами по улице тоже не совсем здоровая вещь в жизни, но вряд ли кто-то скажет об этом вслух.       И она уходит — разворачивается на пятках и просто уходит в другую от Момо сторону. Потом достаёт сигарету из кармана и прикуривает прямо у мимо проходящего мужчины, хотя на набережной курить запрещено.       Это просто девушка. Обычная городская, такая же холодная как и все токийцы. Просто девушка. — Странная она, — шепчет себе Момо, отворачиваясь к реке, и старается не думать о мимолётном разговоре и вредных привычках. Это просто токийка, просто хотевшая прикурить, просто незнакомка без имени, без всего.       Просто девушка.       Момо думает о ней, когда стоит в душе вечером. Руки сами тянутся к горячей воде, но она себя останавливает, потому что не хочет, чтобы та незнакомка оказалась права. Горячая вода та ещё вредная привычка, если задуматься.       Просто девушка.       А ещё есть одна очень вредная привычка — зацикливаться на том человеке, которого абсолютно не знаешь. Интересно, как много она о ней знает?       Просто девушка.       Момо ложится спать с мыслями вперемешку. Ей что-то мешает закрыть глаза и перестать думать.       Просто девушка.       Она всегда стреляет на набережной зажигалки? Почему нельзя купить свою, если уж куришь?       Просто девушка.       В Токио восходит солнце, когда Момо наконец-то засыпает.

***

      Они встречаются еще один раз на той же набережной.       Незнакомка опять подходит к ней, чтобы закурить. Момо оборачивается на неё и уже хочет сказать, что не курит, как девушка ухмыляется и бросает изучающие взгляды на чужое лицо. Момо замирает и опять погружается куда-то глубоко в себя. — Это снова ты, — смешок. Сигарета опять убирается в карман. — Зожница.       Нужно подумать о чём-то другом. Момо отворачивается обратно на реку. Её воды шумят и превращаются в сплошной гомон: всплеск раз, всплеск два. Потом затишье. Потом опять всплеск раз, всплеск два. — Ты не здесь гуляешь, — неожиданно произносит незнакомка, цокая, и смотрит туда, где задерживается взгляд Момо. — Это хорошо выдаёт в тебе неместную. Тут место для тех, кто готов поделиться огоньком. Ты занимаешь его. — Правда? — Момо удивлённо хлопает глазами. Так вот в чём дело — это место курильщиков. Тогда это действительно проблема.       Незнакомка вскидывает брови и утвердительно кивает головой. Огни набережной отражаются в её карих глазах. — Откуда ты знаешь, что я не местная? — Ты наблюдаешь за Сумидой и её всплесками чересчур внимательно. Не так давно ты рассматривала лепестки сакуры. — Момо непроизвольно наматывает локон чёрных волос на указательный палец, смущаясь. От незнакомого человека такое получать если не стрёмно, то как минимум странно. — В конце концов, у тебя не токийский акцент: говоришь слишком медленно.       Момо готова ударить себя по лбу за тупой вопрос — если что и может отличить Токио от другой части Японии, так это диалект. — Ты следила за мной? — Случайно, — отвечает незнакомка. Её длинные волосы запутывает ветер. — Тебя в последнее время слишком много на набережной и в том переулке, — она указывает куда-то за спину Момо. Та оборачивается за пальцем. Да, действительно, последние несколько дней она туда заходила, чтобы посмотреть на бездомных котов. Они доверчиво трутся о ноги, если погладить за ухом. — Там пахнет дурно. Если любишь свои здоровые легкие, то лучше не ходи туда больше.       Их взгляды встречаются. Около секунды между ними что-то происходит — то ли звук очень медленно доходит, то ли смысл слов теряется в воздухе. Момо задерживает дыхание на какое-то неуловимое мгновение и тут же выдыхает. Получается слишком судорожно.       Вопрос получается ещё глупее, чем предыдущий: — А куда мне следует ходить?       Незнакомка еле заметно ухмыляется, но её ухмылка больше похожа на оскал. Момо непроизвольно делает шаг назад, хотя она нисколько не пугается. — Пойдём покажу. Если ты не боишься, конечно… — Не боюсь. — и ведь действительно не боится. Момо ищет «своего человека», а в местах, где она ещё не бывала, вероятность заметно вырастает. — Веди.       Незнакомка не отвечает — кивком головы говорит, чтобы Момо шла за ней, и начинает движение в другую сторону. — Подожди!       Девушка оборачивается в пол оборота. Момо только сейчас замечает, что сегодня она в чёрных кожаных штанах. И в другой кожаной куртке. И… выглядит слегка иначе, не как в первую встречу. — Как тебя зовут?       Между ними пробегает деловой мужчина с очень массивным чемоданом: Момо успевает отскочить в самый последний момент, чтобы по её ногам не проехались колёсиками. Незнакомка, будто в фильме, построенном на бесконечной ностальгии, отвечает с небольшой паузой: — Сана.       Момо проглатывает это имя словно ком в горле, оставляющий лёгкое послевкусие на языке, и идёт следом. Их знакомство вызывает уже совершенно иные чувства.       А над Токио вновь восходит солнце.

***

      Токийцы, оказывается, не особо заморачиваются по поводу сакуры и находят свою любовь к Токио безусловной.       Сана — красивая, и с этим не поспоришь, яркая японка, чересчур ярая фанатка и защитница своего города, но она такая же холодная, как и все остальные здесь, в этом даже не нужно убеждаться. Выросшая ради общего мнения, всю жизнь растя в себе идею о том, что никто не может думать абсолютно иначе, Сана отрицает проблемы Токио и никогда не улыбается, как принято в любом другом месте. Её это более чем устраивает.       Момо замечает это всё на второй день знакомства. Внутренними ощущениями она чувствует, что из неё тонкими красными нитями тянут жизненные силы. Понемногу, совсем по чуть-чуть — примерно также как капля крови выступает на уколотом пальце. Это не должно быть странным, ведь в мегаполисах нужно больше энергии для того, чтобы функционировать, но что-то в этой капли крови пугает Момо. Эти мысли толкают на другие, позволяет задуматься о своей жизни уже в другой ключе, усомниться в искренних намерениях найти себя в качестве полезного для общества человека и «своего» тоже. Момо жалеет, что приехала в Токио, и её это душит, душит толстой петлёй на шее, но она ничего не может сделать. — Ты слишком медленная, — говорит Сана. Момо действительно за ней не успевает, она отстаёт практически на два шага и уже почти переходит на бег. Сана же, кажется, может ещё быстрее. — В Токио нельзя так. — Я никогда не замечала, чтобы здесь так быстро ходили, — запыхавшись, отвечает ей Момо. У неё ужасно болят колени. — Может это ты просто бежишь и не можешь подстраиваться?       Сана резко останавливается посреди дороги, словно эти слова её ошарашили. Она поджимает губы и практически никак не реагирует на то, что Момо в неё чуть не влетела.       Её слова холодные и имеют острые шипы: — Это ты должна подстраиваться. — Зачем?       Сана не отвечает. Только набирает скорость ещё больше, отдаляясь от Момо дальше и дальше.       Ничего больше не остаётся, кроме как побежать за ней.       Сана очень странная. Таких странный людей Момо не встречала ни на Окинаве, ни в своём родном городе, ни в любом другом. Везде есть свои странности, это безусловно, но если бы Момо не познакомилась с Саной в тот вечер, то вряд ли бы познакомилась с ней на следующий. Даже несмотря на то, как сильно она ей понравилась.       Сана не похожа на сакуру – она намного хуже. Момо пытается не сравнивать, но почему это выходит так же плохо, как и найти хоть какое-то сходство с лепестками. Девушка очень сильно похожа на всех тех, кто говорит, что поиск смысла жизни может довести тебя до могилы. Момо с этим не соглашается, но и против ничего не говорит — каждый имеет свою точку зрения. Сана категорически отказывается и от своего молчания, поэтому раз в час посмеивается себе в плечо и мотает головой, удивляясь. Но ни в коем случае не улыбается.       То, что для Момо является смыслом жизни, для Саны — первая попавшаяся строчка из книжки по философии ни о чём. Глупо спорить, если не пытаетесь научить другого жить по своим правилам.       Однако Момо привлекает её несогласие, и это странно. Она даже практически может понять его, найти компромисс в их ситуации. Понятие «свой человек» неожиданно сильно хочется подарить именно Сане и её непохожести на всех остальных, с кем раньше доводилось иметь разговор. — Здесь обычно люди стараются не задерживаться, — говорит Сана, когда после почти часа на метро, где половину из него Момо рассматривала её худые черты лица, они наконец-то не бегут, а просто останавливаются и смотрят в разные стороны. — Но здесь тихо. Наверное, поэтому и не задерживаются.       Момо не знает где они, но тут действительно тихо, как нигде в Токио — вокруг только клён и шелест ветра, играющий с ветками и волосами девушек. Вытоптанные тропинки, примятая трава и какое-то необычайно тяжёлое чувство в груди.       Оно всё кажется ненастоящим и навязчивым, здесь пахнет другим человеком. Другой атмосферой, другими чувствами, другим всем. Момо не может объяснить, что конкретно её здесь смущает, но и не стремится объяснить тоже. Всё вокруг притягивает и отталкивает одновременно. Прямо как Сана.       Не особо понятно и то, где люди стараются не задерживаться — в Токио или в этом месте конкретно? Момо понимает всех и том, и в другом случае. Оно тут всё душит. Момо размышляет о том, что она видела на Окинаве, когда случайно зашла в небольшой парк, недалеко от моря. Там гуляли толстые белые чайки, пахло морским бризом, и вся эта атмосфера заставляла задуматься о всех тех вещах, о которых ты никогда не задумаешься дома. То есть, это было понятно — никто из обычных людей не думает о том, какая погода за окном родительской кухни, когда находится в путешествии. А Момо думала. Вспоминала. Даже порывалась посмотреть прогноз погоды, но остановила себя, засмотревшись на пожилую пару вдалеке.       В Токио… Ничего не привлекает и ни о чём не думается, потому что слишком мало воздуха и тех, кто поможет задуматься о чём-то возвышенном. Отсюда хочется сбежать.       Сана оценивающе проходится по лицу девушки взглядом и задерживается на идеально ровном носу. Момо смотрит на неё в ответ, не в силах оторваться от карих глаз, которые даже не горят хотя бы маленькой искоркой от красоты вокруг. Здесь красиво и это даже не подвергается сомнению, но что это место значит у Саны? Есть в этом месте какой-то потаённый смысл, или же это просто первое место, которое пришло Сане на ум? Важно ли оно для неё? Кто она такая?       Почему к ней тянет?       Момо имеет много вопросов, возможно даже, что они касаются больше самой Саны, чем места, в которое она привела, но с севера начинает дуть, и ветер сдувает все вопросы куда-то далеко-далеко, куда ни один человек уже не полезет.       Силы на исходе, хотя ничего ещё не успело произойти. Сана отворачивается и не произносит ни слова, когда Момо говорит ей о том, что здесь холодно и надо бы выйти ближе к солнцу. Наверное, в этом всём есть хоть какой-то глубокий, сложный смысл — плевать на всех с высокой колокольни, быть холоднее айсберга, из-за которого потонул Титаник, чтобы просто жить дальше. Чтобы не зацикливаться. Чтобы не показывать. И чтобы не любить.       Момо находит в Токио красоту и окончательно убеждается в том, что этот город невозможно полюбить хотя бы из-за внутреннего барьера к холоду. Когда она говорит об этом Сане, та закатывает глаза и говорит лаконичное «дура».

***

      В Токио нет ничего удивительного или вдохновляющего, но зато в Токио есть та, кто вызывает к себе хоть какое-то чувство.       Сана сегодня в очень короткой юбке и новым маникюром, цвет которого очень ей не подходит. Она мешает сахар в кофе, сидя за высоким столиком в кофейне, и одним словом хвалит укладку Момо. — Почему ты сделала этот цвет? — всё-таки спрашивает Момо. Эти ультрамариновые ногти будут сниться ей, когда она уедет. Обязательно будут. — Мне показалось в помещении, что это цвет индиго, — ответила Сана. Коротко и понятно. Никаких скрытых смыслов. — Мне они тоже не нравятся, если что, так что не стесняйся. Я ценю честность в людях. — С чего ты решила, что они мне не нравятся? — А разве нравятся?       Момо не отвечает, не в силах соврать. Ложь даже не идёт через горло, застревая где-то в желудке. — Вот видишь, — Сана делает глоток кофе. Она закидывает ногу на ногу, и её юбка задирается ещё выше.       Момо следит за полоской кожи, которая только что оголилась, краем глаза, не подавая вида, что это очень её интересует. Сана красивая и если бы она об этом не знала, то не надевала бы такие юбки. — Ты хочешь меня? — Что?       Момо поднимает глаза и натыкается на внимательный взгляд девушки. Щёки мгновенно приобретают красный оттенок. — Ты, конечно, очень интересная, — говорит Сана, подкладывая худую руку под подбородок. — Но я вижу, как ты смотришь. Не на ногти, глупышка, — ещё один глоток кофе. Он вроде уже остыл. — Если я тебе нравлюсь, то может хотя бы займёмся чем-то более интересным, чем поиском смысла там, где его нет?       Момо поджимает губы, отворачиваясь. — Что ты хотела там найти? — «Своего человека». — Считай, что я так тебе помогаю. Безвозмездно.       Их взгляды снова встречаются, но хотят мгновенно разойтись. Момо не может долго смотреть на человека, если его глаза — одна сплошная темнота и утонувшие в ней навеки свои убеждения. Это отравляет душу изнутри.       Однако она соглашается, вопреки всем своим принципам и желаниям. Сана ведёт её в какую-то маленькую комнату отеля на отшибе города, где даже от узора на обоях тошнит, не то что от себя самой. — Ты красивая, — шепчет Сана, вырисовывая языком на чужой коже непонятные узоры. Момо мелко дрожит, вслушиваясь в её голос сквозь круги перед глазами. — Но очень наивная. Нельзя такой быть, Момо.       Они раздеваются. Беспокойные шорохи одежды не позволяют услышать что-то ещё, о чём говорит Сана. — Что ты только что сказала? — Нужно думать головой, а не сердцем. — повторяет она. — Ты никогда не найдёшь то, что придумала где-то там, это физически невозможно, — Сана тыкает пальцем в грудь, тут же отодвигая лямку лифчика в сторону. — Но всегда сможешь отыскать это всё тут, — палец перемещается на лоб, а губы Саны оказываются совсем рядом с губами Момо. — Мир материален, а «свой человек» — философия одного дня.       Они целуются мокро и долго, постанывая друг другу в рот и переплетаясь конечностями в кровати. У Саны холодные руки и чёрные волосы лезут прямо в глаза. Она так и не улыбается.       Момо уезжает из Токио на следующий день перед рассветом, трясущимися руками сжимая билет. Солнце там больше для неё никогда не взойдёт.