Серый реализм или «Цветы на бетоне»

Прошло шесть лет. Я выжила. Ну, то есть, выжил... Черт, я до сих пор путаюсь в окончаниях, хотя прошло уже столько времени. Школа в Сейф Хейвене — это место, где эпилептик словит припадок за три секунды. Всё слишком яркое, слишком громкое, и все вокруг слишком... разные. Одноклассники — это какой-то бестиарий. Справа от меня сидит циклоп, слева — какая-то жижа в аквариуме на колесиках, а сзади — гиперактивный кенгуру, который пинает мой стул каждые пять секунд. Я сидела (сидел! да твою мать) за партой, вжав голову в плечи. Старая привычка. «Не отсвечивай, и тебя не тронут». Моя тактика «серой мыши» из прошлой жизни. — Привет! Я Расти! — передо мной возникла морда щенка-лабрадора. Он вилял хвостом так сильно, что его задницу заносило из стороны в сторону. — Хочешь поиграть в догонялки на перемене? В моей голове тут же всплыли флешбеки. Догонялки. «Траханье». Унижение. «Ага, щас. Знаю я вас. Сначала "давай дружить", а потом "кто сядет с Эби — тот лох". Плавали, знаем. Все вы гнилые внутри, даже если снаружи пушистые». — Нет, — буркнула я, уткнувшись в парту. — Ну ладно! — он ни капли не расстроился и убежал к другим. Наивный дурачок. Или притворяется. Я проводила его подозрительным взглядом. Я никому здесь не верю. Друзей у меня не будет. Одиночество — это броня. Урок Изобразительного Искусства О, это был момент истины. Учительница, миссис Камилла (кажется, хамелеон, потому что она постоянно меняла цвет платья под цвет стен), раздала нам листы и восковые мелки. — Нарисуйте то, что делает вас счастливыми! — пропела она. Я посмотрел на свои руки. Точнее, на лапы. Четыре пальца. Подушечки. Короткие, пухлые детские фаланги. В прошлой жизни я был, конечно, не Ван Гог, но анатомию знал, композицию чувствовал. Я продавал арты! Пусть дешево, но продавал. Я решил: сейчас я им покажу. Никаких каракулей. Я нарисую тех небесных китов, которых мы с отцом видели той ночью. Это будет шедевр. Мощная композиция, игра света и тени... Я взял синий мелок. Попытался сделать штриховку. ХРЯСЬ! Мелок сломался пополам. Мои новые пальцы не имели той моторики. Они были заточены под то, чтобы лазить по деревьям или царапаться, а не под тонкую работу. Я попытался снова. Линия вышла кривой, дрожащей, как кардиограмма сердечника. Я стиснул зубы. «Соберись, тряпка. Ты художник или где?» Через двадцать минут я смотрел на свой лист с ужасом. Это было не искусство. Это была мазня трехлетки. Вместо величественного кита получилось синее пятно, похожее на раздавленный баклажан. Пропорции поехали, перспектива сломана. — Оу, Эбигейл! — над ухом материализовалась училка. — Какая... экспрессия! Это... камень? — Это кит, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает старая, знакомая злость на собственную никчемность. Я даже в новом теле бездарность. — Очень милый кит! — соврала она. — Ты молодец, старайся! «Не ври мне, сука. Я вижу, что это говно. Не надо меня жалеть». Я сжала мелок так, что он превратился в крошку. Большая перемена и Авиация Я вышла в коридор, кипя от злости. Мне хотелось кого-нибудь ударить. Или заплакать. Но я же мужик (был когда-то), мужики не плачут. Даже если они теперь маленькие девочки с пушистыми ушами. — Эй, смотрите, она опять одна! — крикнул кто-то. Я напряглась. Это были старшаки. Какие-то волки-подростки. В любой школе, в любом мире, есть такие упыри. Один из них, пробегая мимо, «случайно» толкнул меня плечом. В прошлой жизни я бы сжался, стерпел, опустил глаза. Я был трусом. Но сейчас, на взводе после провала с рисунком, что-то щелкнуло. Страх смешался с яростью. — Смотри куда прёшь, животное! — рявкнула я. Мой детский голосок сорвался на визг, но интонация была базарной бабки. Волк затормозил и обернулся. — Че ты сказала, малявка? Он сделал шаг ко мне. Огромный (для меня), зубастый. И тут моё тело среагировало само. Инстинкт "бей или беги". Я выбрал "беги", но с апгрейдом. Спину обожгло острой болью, будто кто-то вогнал мне в лопатки раскаленные спицы. Футболка с треском лопнула. Два кожистых, перепончатых крыла (похожих на драконьи, но с перьями по краю — гибрид же, мать его) резко раскрылись. Размах был метра полтора, не меньше. Я даже не знал, что они ТАКИЕ большие. Я от испуга взмахнула ими. Раз. И мои ноги оторвались от пола. — Охренеть... — выдохнул волк. Я взмыла вверх. Резко, бесконтрольно, как воздушный шарик, который отпустили. Гравитация сказала «пока». «Я лечу! Я реально лечу! Офигеть, батя не врал!» Эйфория длилась ровно полторы секунды. Потому что я не знала, как тормозить. И как рулить. Я врезалась в потолок. БУМ! Потом отрикошетила от лампы. ДЗЫНЬ! Меня закрутило штопором. Крылья хлопали невпопад, я орала матом (надеюсь, никто не понял слова "бляха-муха"), и, описав красивую дугу над головами офигевших школьников, я рухнула прямо... Прямо в тот самый аквариум на колесиках, где сидела жижа. Брызги. Визг. Я сижу мокрая, вся в слизи, одно крыло неестественно выгнуто (не сломано, надеюсь, просто больно), а на голове у меня — чьи-то водоросли. Весь коридор замер. А потом... потом они начали ржать. Громко. Обидно. Я сидела в луже, чувствуя, как горят щёки. «Ну вот. Новая жизнь, старое дерьмо. Опозорилась на всю школу в первый же день. Молодец, Артём. Ты стабилен в своём лузерстве». Ко мне подбежала учительница, но я оттолкнула её руку, вскочила (поскользнувшись два раза) и, шмыгая носом, побежала в туалет, волоча за собой мокрые, тяжелые, бесполезные крылья.