Кровь на позолоченных лепестках

Громкий рëв, с каким воины бросались в горячую битву. Хруст костей, звучащий под крепкими костяшками пальцев, когда кулак врезался в избитую физиономию. Ликование толпы гремело так, что закладывало уши. Всё это сплелось в единую симфонию первобытной жестокости. Офелия зажмурилась и тихо зашипела, стоило ей лицезреть эту кровавую сцену. Люди вокруг, ослеплëнные азартом, улюлюкали, выкрикивали хриплые, нечленораздельные проклятия или одобрения — разницы уже не было. Пальцы сжимали ручки корзинки с купленными шелками, пока впереди, в самом центре образовавшегося кольца, двое мужчин выясняли отношения путём силы и жестокости. Здесь не было и тени того изысканного искусства битвы, что демонстрировали отважные воины на фестивале в честь Никадора на главной площади столицы. Там был ритуал, пусть и кровавый, но освещëнный идеей доблести и славы. Здесь же была лишь голая, уродливая правда низменных страстей. Жизнь не ставилась на кон — ей просто не придавали значения. Кровь лилась не во имя чего-то, а просто так, ручьём, омывающим грязь запёкшихся ран и сломанных судеб, на потеху толпе, жаждущей хлеба и зрелищ. Это не столица, не сердце Кремноса. Здесь подобное зрелище было обыденностью, скучным будничным развлечением, рассеивающим тоску унылого дня. Чем ближе к границе Каструма — тем уродливее внутренности. — Почему они дерутся? — Офелия старалась не глядеть в сторону неприятного зрелища. Мужчина, стоявший рядом, — исполин, чьего плеча она едва достигала макушкой, — медленно, с неохотой отвел взгляд от зрелища и скосил на неё глаза, полные недоумения. — А разве нужна для этого особая причина? — он хмыкнул, и этот звук прозвучал как приговор её наивности. — Желание есть — значит, есть и право. Сдерживать порыв — удел слабых. — Просто это... — Офелия подбирала слова, перекатывая их на языке, будто горькие ягоды, но все они казались ей пустыми и оскорбительными для мест, где ценят силу, а не красноречие. — Это граница жестокости... Можно же было поговорить, если возникли разногласия... Ведь я права? Теперь на неё смотрели не один, а несколько пар глаз. Взгляды, полные смятения, раздражения и холодного неодобрения. Её тихий голос, словно шило, проколол шумовую завесу и достиг ушей этих людей. Ей не удалось избежать молчаливого оскорбления. Офелия мысленно приготовилась к граду насмешек, к грубому «поучению» уличных мудрецов. Но вместо этого незнакомцы лишь оценивающе окинули её взглядом — с головы до ног, задержавшись на одеждах, которые она сшила себе сама, пытаясь отделиться от кремносцев даже таким образом, а также на выражении её испуганного лица, — и, не найдя в ней ничего, достойного даже их гнева, с презрительным цыканьем отвернулись. Её чуждость была столь очевидна, что делала любые слова бессмысленными. Тот же мужчина, что говорил с ней ранее, положил ладонь ей на плечо. Под этим весом она едва не подкосилась. — Шла бы ты отсюда. — в его голосе не было ни капли снисхождения или заботы, лишь усталая тяжесть, давящая на душу. — Коленки-то у тебя трясутся. Стыд жгучей волной разлился по её щекам. Он был прав — ей и впрямь нужно было бежать. Прочь от этого оглушающего хаоса, от смрада пота и крови, от терзающей сердце жестокости. Она уже и так задержалась здесь, не получив ничего, кроме горького осадка на сердце. Она шла как можно дальше от этих громких звуков, сильных запахов и ощущений, оставив позади увлечëнную толпу и окровавленных борцов. Коленками била качающуюся впереди корзину, хмурясь. «И где они у меня дрожат?» — спрашивала сама у себя, поджав губы до тонкой линии. — «Не дрожат ничего.» Остаток пути прошёл без происшествий, чему она была безмерно рада. Меньше суеты — больше времени на дела, коих у неё оказалось невпроворот. Нужно разобрать завалы заказов и наконец-то доделать ту гиматию для дочери требовательной дамы, чтобы навсегда избавиться от колючего, цепкого взгляда, впивающегося в спину, в лопатки. Знакомое здание встретило её дрожащей, выцветшей от солнца занавеской, которую она откинула, чтобы переступить порог. Воздух внутри был густым и сладковатым — знакомый запах пыли, вощёных нитей и старого дерева. Царство тканей, где медленно танцевали мириады пылинок. Никого, кроме хозяйки. Всë те же молчаливые стены, громоздкие станки, похожие на скелеты доисторических животных, рулоны тканей и манекены с покосившимися плечами — немые свидетели, хранящие форму чужих тел. Изыска здесь было мало, лишь функциональная красота ремесла, погребённая под валом заказов. Порой в этом замкнутом пространстве, этом коконе из нитей, становилось невыносимо душно. Офелия прошла к своему рабочему месту. Взяла несколько потрескавшихся плит. На них были вычерчены требования покупателей. Корзинка с купленным шëлком отправилась на пол. Когда-нибудь она об неё споткнëтся, но тлела надежда, что будет это не сегодня. — Где была? Голос тётушки Десмы прозвучал не как вопрос, а как обвинение. Это был привычный звук, сухой и ровный, как стук челнока. У неё было неоспоримое право — право мастера, на чьих плечах держалась вся лавка, — отчитать помощницу, которая пренебрегла временем открытия лавки и пришла на полчаса позже. Десма радела над пунктуальностью, особенно в своём деле. Её шитьë — превосходно, но в сердце Офелии оно не вызывало ничего, кроме ответственности, с которым была обязана к нему подходить, дабы не быть изгнанной прочь. Беря в пальцы холодное жало иглы, она не чувствовала вдохновения — лишь необходимость. — Извините, тëтушка. — попросила прощения, не поднимая глаз. Тётушка Десма тоже на неё не смотрела. У этой женщины была дурная привычка вести беседу и работать безостановочно, только бы не встречаться глазами с собеседником. Оно и к лучшему. Взгляд чёрных радужек Десмы был удушающим. — По дороге сюда мне не посчастливилось наткнуться на борьбу, которую затеяли двое мужчин прямо посреди улицы. — Это тебя не оправдывает, Оделла! — Офелия. — безэмоционально поправила девушка, хотя знала, что это бессмысленно. Тётушка не запоминала чужих имён, признавая лишь авторитет своего собственного. — А я как сказала? — стук станка стал резче и громче, высекая из тишины искры раздражения. — Сегодня останешься без полдника. Ты хоть представляешь, каково мне было, когда на пороге появилась та самая особа? Как я за тебя краснела! Думала, уже взрослая девица, пятнадцать лет — не шутка, должна справиться с первым самостоятельным заказом. А в итоге? А? — Мне ещë немного осталось. — тихо возразила Офелия, чувствуя, как на щеках разливается предательский румянец. — Ай-яй-яй, Олора! — Офелия. — Да хоть Гвинея. Суть не в этом. Ужасно я в тебе разочарована. Если закончишь гиматий к закату, так и быть, получишь ужин. Гнев тётушки вспыхивал и угасал с быстротой летней грозы. Подчинённая была поставлена на место. Отсутствие еды не слишком смущало Офелию — вот лишиться ежедневной платы было бы настоящей катастрофой, но тётушка, то ли из жалости, то ли выжидая подходящего момента, никогда не переходила эту грань. Первое и главное правило в этом царстве — звенящая, абсолютная тишина. Офелия должна была растворяться в ней, становиться тенью, беззвучным призраком, чьё существование ограничивалось движением рук. Десма ненавидела работать в компании — это она ясно дала понять в первый же день, когда на пороге её лавки появилась худенькая девочка-сирота. Нрав её был сложен и тернист, как корень старого оливкового дерева, и сам собой отваживал всех, кто хотел предложить помощь. До Офелии она справлялась со всем в одиночку, но потом всё же признала, что у помощников есть и плюсы. Но только у тихих, покладистых, неспособных сказать и слово поперёк. Других не признавала. Офелия же чувствовала себя не в своей тарелке всегда и везде — не только рядом с тётушкой, но и дома, и на шумных улицах Кремноса. Словно редкая перелётная птица, случайно занесённая в чуждую ей клетку. Всё здесь было ей не по душе — и люди с их грубой прямолинейностью, и власть, и даже праздники, от которых веяло холодом жестокости. Вот кто мог выдумать главный в полисе фестиваль, где смерть возводилась в ранг развлечения? А ведь за пределами их Каструма существовал целый мир, где праздники рождались не для того, чтобы калечить. Сегодняшняя сцена совсем сделала этот день тоскливым и мрачным. Почему общество, в котором ей приходилось жить с самого рождения, только и было способно, что делать друг другу больно? «А разве нужна для этого особая причина?» — слова того мужчины жгли её изнутри, возмущая до самой глубины души. Так могут рассуждать лишь варвары! Именно поэтому Офелия нарушила то самое правило, тот священный обет молчания, который так благоволила тётушка Десма. — Почему никто не остановил их? — её шёпот был едва слышен, но каждое слово падало в тишину мастерской, как камень в гладь воды. — Почему все просто смотрели? Никто даже не знал причину их ссоры. Может, всё можно было решить словами... выслушать, рассудить... Ну, подрались в пылу, с кем не бывает, но ведь это же не турнир, не зрелище! А все слетелись, как вороны на падаль, будто только этого и ждали. Мы что, дикари, чтобы услаждаться чужими страданиями? Тишина в комнате сгустилась, стала осязаемой и тяжёлой, как влажная шерсть. Пальцы Офелии замерли над нежной тканью, онемев от собственной дерзости. Она не ожидала понимания, но ответ тётушки Десмы ударил точнее и больнее любого кулака. — Знаешь, дитя, когда ты молчишь, ты кажешься куда умнее. Офелия подняла глаза, встретившись с взглядом черных очей, обрамлëнных сведëнными к переносице бровями. Долго смотреть в них попросту не смогла. Руки мелко дрожали, когда она вернулась к своему шитью, стараясь игнорировать то, как пытко тётушка прожигала её насквозь. — Эта глупость, которая сейчас лилась из твоего рта... Ты действительно в неё веришь? — Не понимаю, о чём вы. — Можешь ты себе представить, чтобы кто-то из наших вышел и сказал этим быкам: «Остановитесь, братья мои! Обсудим всё миром! Давайте выскажемся, что у кого болит!»? Да? Именно так? Она резко, почти яростно выдернула из станка свою работу — бесформенный лоскут льна уже обрёл черты изящного хитона, украшенного сложным узором. Все её движения были отрывистыми, гневными, будто само негодование клокотало у неё извнутри, едва сдерживаемое силой воли. — Включай, наконец, голову, прежде чем нести такой вздор! Ты же кремноска! — в её голосе прозвучала неподдельная гордость. — Не какая-нибудь чужеземка! А я от тебя только и слышу: тут плохо, там не так! — И вправду, не так. — Офелия стиснула зубы, но прикусить язык не смогла. — Другие хотя бы не убивают таких же людей, как и они, ради развлечений. — Не желаю больше это слушать. Чтобы к закату гиматий был готов. Больше Офелия не проронила ни слова. Гиматий был закончен к указанному часу, и тётушке Десме не пришлось краснеть перед той суровой заказчицей во второй раз. Но расставание в мастерской в тот день стало иным — натянутым, как туго накрахмаленная ткань, и густым, как непроглядная ночь.

***

У дома, в час разлуки, её уже терпеливо ждали. Офелия, до этого момента чувствовавшая себя выжатой, как тряпка после уборки в лавке, невольно приободрилась, завидев знакомую долговязую фигуру и услышав тихие, переливчатые звуки кифары. На пороге, прислонившись спиной к двери, сидел Певкест. Его длинные пальцы лениво бродили по струнам, извлекая сладостные, задумчивые ноты, которые таяли в прохладном вечернем воздухе, словно капли мёдового питья. Она почти подбежала к нему, и топот сандалий по пыльной земле был так громок, что музыкант лениво приоткрыл один глаз. Его губы тронула лёгкая, почти невесомая улыбка, а сонный, рассеянный взгляд зацепился за одинокое яйцо, зажатое в её пальцах. Офелия смущённо хмыкнула, и усталое лицо озарилось тёплым, искренним светом. — Мой дневной трофей. — объявила она, протягивая яйцо Певкесту. — Одно-единственное. Ты, наверное, ещё не ел? Держи. Юноша сначала отрицательно качнул головой, не собираясь принимать дар, но Офелия проявила упрямство, на которое была способна. Она помнила, что Певкест часто забывает о пище, предпочитая насыщаться чистыми нотами и тишиной, но сколько раз нужно было повторять, что одной музыкой сыт не будешь — не знала даже она. Певкест с тихим удивлением поднял брови, когда в его ладони оказалось гладкое, ещё тёплое куриное яйцо. Офелия уже устроилась рядом, так же облокотившись спиной о дверь и испустив тихий, усталый вздох. Не заметить её подавленного настроения было невозможно. Певкест, аккуратно очищая скорлупу мозолистыми пальцами, изуродованными долгим контактом со струнами, дал ей время собраться с мыслями. Он привык быть её терпеливым слушателем. Возможно, он был единственным человеком во всём Кремносе, кто умел просто слушать, не осуждая, не поучая, не пытаясь вставить своё веское слово. Однако на этот раз тишина затянулась. Они сидели молча, и, казалось, сама вечерняя прохлада впитывала в себя немой вопрос. У Офелии словно отнялся язык. Она смотрела куда-то вдаль, счищая из-под ногтей въевшуюся грязь и краску от тканей, и даже не пыталась начать разговор. Это было так на неё не похоже. Певкест медленно прожевал первый кусок, смешавший белок с желтком. Его острый, воспитанный музыкой слух уловил тихое, стыдливое урчание пустого желудка Офелии, умолявшего о ужине. Каким бы он был другом, если бы проигнорировал эту красноречивую, хоть и неприятную мелодию? Юноша мягко опустил ладонь на её хрупкое плечо, привлекая рассеянное внимание, и протянул ей нетронутую половину яйца. — «Раздели трапезу с ближним своим...» — прошептала Офелия, принимая скупую пищу из его рук. Её пальцы слегка дрогнули. — Будь мы на поле боя, это сочли бы жестом высшего доверия... Хотя, конечно, не обязательно идти на войну, чтобы понять такие простые истины. Она усмехнулась, но никакой радости в этом звуке не было. — Хочешь знать, что отравляет мне душу? — Офелия пожала плечами, глядя в сторону, где по пыльной улице пронеслась стайка детей. Их беззаботный смех и крики ещё долго висели в воздухе, даже когда поднятая ими пыль уже улеглась. — Ах, что там! Будь что будет! Офелия разом засунула половину яйца в рот, тщательно разжевала его и с шумом сглотнула, как будто проглатывая вместе с едой и ком горьких обид. И после этого её слова, сдержать которые уже не было желания, хлынули наружу бессильным, отчаянным потоком. Она рассказала всё. И произошедший инцидент на улице, и разговор с Десмой, и гложущие думы, что сидели занозой в самом сердце. Иногда поглядывала по сторонам и замолкала при любом прохожем, поправляя невидимые складки на одежде. Речь её то взлетала на гребне эмоций, то опадала, разбитая и бессильная. Она не хотела вдаваться в ненужные подробности, но они сами вырывались наружу, удлиняя и без того тяжкий рассказ. Закончив, она испустила глубокий, прерывистый вздох и уткнулась лицом в колени. Певкест слушал, не проронив и слова. Даже струны кифары молчали, что было редкостью. Лишь кончики его пальцев, привыкшие к движению, выводили на полированном дереве инструмента замысловатые, невидимые узоры, да губы чуть поджимались на особенно горьких признаниях Офелии. Не более того. Когда она закончила, наступила тишина. Мир не обрушился на Офелию, но плечи её всё равно безвольно опустились, будто под тяжестью невысказанного стыда. Она излила душу, но облегчения не почувствовала. Наконец, её губы тронула кривая, безрадостная улыбка смирения. — Я знаю, что не все здесь такие. — прошептала в ткань своего хитона. — Кто-то, как и я, вынужден жить по этим железным законам, воспевающим жестокость и смерть. Просто... Это так больно. Как мне можно любить эти войны, если на них сотнями гибнут люди с обоих сторон? Если на одной из них... — голос её дрогнул, став тонким, как паутинка. — Если на одной из них погиб мой отец. Он был калекой, его ничто не могло там спасти, но никого это не волновало. Никого здесь не волнуют слабые. А когда они слышат, что я в детстве не смогла убить из лука простого кролика... они хохочут до слёз. Тц... Офелия взглянула на Певкеста, чья ладонь легла на её спину в безмолвном жесте поддержки, но тут же отвела глаза, сорвавшись на шёпот: — Если бы можно было уйти. В полис, где всё устроено иначе. Певкест убрал руку. Офелии показалось, что он погрузился в какую-то крайнюю, недосягаемую для других задумчивость. Она никогда не могла понять, любил ли он Кремнос так же слепо, как другие. Почитал ли царя Еврипона, благоговел ли перед кровавыми традициями. Он никогда не говорил о себе, и вся округа считала его странным, отрешённым юношей. Именно поэтому Офелия так к нему привязалась — он был единственным, перед кем она не боялась обнажать свои самые постыдные, с точки зрения этого города, мысли. Правда, в тот момент она почувствовала жгучую вину. Её отца тоже не любили, но ремесло войны он восхвалял до самой своей смерти. Не исключено, что Певкест мог быть таким же, пусть ей этого никогда не хотелось признавать. Офелия попыталась завести разговор о чём-то постороннем, но не увидела в лице юноши ни малейшей заинтересованности. Они просидели в молчании так долго, что у девушки окончательно иссякли слова для этой односторонней беседы. Наконец, она поднялась. — Ну... Уже поздно, — произнесла механически, просто чтобы прервать тягостную паузу. — Я рада, что ты составил мне компанию, Певкест. Это... многое для меня значит. Юноша поднялся следом, но уходить не собирался. Вместо этого он легко толкнул дверь в её дом, и та бесшумно поддалась, заставив Офелию удивлённо ахнуть. «Ох, значит, он уже отперел её...Это же не я забыла запереться перед уходом на работу, да?... Да?» — забеспокоилась она в своих мыслях. Певкест мягко взял её за руку и ввёл внутрь, оставив стоять в сенях. Сам же скрылся в глубине жилища. Офелия чувствовала себя не хозяйкой, а гостьей в собственном доме — настолько уверенно и самовластно вёл себя её молчаливый родственник. Он вернулся спустя минуту. В руках, рядом с кифарой, держал тёмный, пыльный свёрток. Офелия не сразу поняла, что это, но когда ткань развернулась, смятение на её лице сменилось полным недоумением. — О, это плащ отца. — тихо сказала она, принимая из чужих рук тяжёлую, пропахшую ладаном и прошлым шерсть. — Зачем он? Ты хочешь, чтобы я надела его? Певкест кивнул. Ничего не понимая, Офелия накинула вещь на плечи, застегнула под подбородком медную застëжку. Помятая ткань была ей заметно велика, а подол волочился по полу, сметая пыль. Юношу это ничуть не смущало. Лёгким движением он накинул на её голову глубокий капюшон, скрыв половину лица в тени. — Певкест, что бы ты ни задумал, мне уже это не нравится... — она попыталась протестовать, но её вид в нелепо огромном плаще был скорее комичным, чем угрожающим. Офелия приподняла край капюшона, ожидая увидеть на обычно невозмутимом лице Певкеста улыбку. Но он не смеялся. Его выражение было серьёзным, почти торжественным. Она не знала, что он задумал, но сердце сжалось от смутного предчувствия, что готовящееся зрелище не будет таким уж приятным.

***

Офелия была права, когда решила думать о плохом, чтобы при радостных мыслях не оказаться вдруг разочарованной. Потому что тем местом, куда их привёл Певкест, можно было только разочаровываться. Кремнос был величественным полисом, особенно в своём сердце, но даже у него были исключения. Чем дальше ты от центра, тем печальнее твой вид. А на самом его краю — трущобы. Место для воров и подлецов, где лучше не водиться, если ты не приспособен к неприятным неожиданностям. Офелия заподозрила неладное ещё на начале пути, когда Певкест потребовал от неё снять позолоченную заколку матери, что покоилась в её волосах, и отдать ему на сохранение. Это был первый звоночек, но он оказался куда красноречивее слов. На окраину Офелия никогда не ходила. Отец строго запрещал ей этого, а с другими непоседливыми детьми она много не водилась, чтобы они вдруг подбили её на такой неосознанный поступок. Но даже никогда здесь толком не бывав, она могла сказать, что ей здешняя местность совершенно не нравится. Глаза цеплялись за изредко проходящих мимо людей. Очень изредко. За весь свой путь они постречали всего троих совсем юных мальчишек, которые провожали их хитрыми глазками, но не осмеливались подойти. Офелия решила что запустение на улице — свидетельство того, что все люди уже разошлись по домам и видят десятый сон, чего могла бы делать и она, не потащи Певкест её неизвестно куда. От всех её вопросов он отмахивался, как от назойливых мух. И когда они пришли к неосвещëнному никакими фонарями зданию, ладошки заметно вспотели. — Это бар? — спросила тихо, прочитав вывеску над входом. — Но в окнах нет света. И голосов не слышу. Должно быть, уже поздно, и они закрыты. Пойдём отсюда? Бар — последнее место, куда бы Офелия явилась, будь она хоть на самом дне своего отчаяния. Вино она пробовала всего раз в жизни, и оно так ей не понравилось, что повторять опыт не было никакого желания. Певкест взял её за руку и подвëл к деревянной дверце. Постучал сначала три раза, после подождал несколько секунд и ещё два, только в этот раз посильнее. Дверь приоткрылась, но лишь на немного. Небольшая щель, где виднелось пол мужского лица, покрытого морщинами. — Мы сейчас на мели, так что закрыты до лучших времён. — произнёс почти угрожающе. Офелия готова была послушать его, развернуться на пятках и бежать прочь, но чужая рука крепко сжимала запястье. — Убирайтесь. — Горло пересохло. — Певкест заговорил так неожиданно, что Офелия еле как сдержала писк удивления. За все года их знакомства она слышала его голос лишь дважды. Он действительно звучал так, будто не пил воды продолжительное время. Постоянное молчание сказывалось на его связках. — Дай попить, после уйду. — А она? — мужчина сверил Офелию недобрым, по её мнению, взглядом. Вот теперь коленки задрожали. — У неё ноги болят. — невозмутимо продолжал лгать Певкест. — Дай посидеть. На улице опасно. Незнакомец выделил себе на раздумья всего пару секунд, после чего отошёл, раскрыв дверь по-шире. Певкест зашëл внутрь, чуть ли не силой затащив её следом, поскольку инстинкт самосохранения трубил у Офелии так, что уши её заложило. Внутри было темно, пыльно, а также стоял запах, напоминающий вино. Она наконец-то смогла разглядеть этого сурового мужчину, выше и мускулистее её и Певкеста в несколько раз. Запомнился Офелии лишь его суровый взгляд и вторая половина лица, что ранее была скрыта от её взгляда за дверью. Эта половина — парализованный ком нервов, который дëргался как хотел и когда хотел, не слушая хозяина. Если сначала Офелия испугалась его, то теперь преисполнилась самой настоящей жалость. Возможно, незнакомец правильно расшифровал её взгляд, ведь его рабочая сторона лица вдруг озарилась кривой улыбкой. — На войне какие только трофеи не возьмёшь. — его тон голоса, басистый и противный, развеял всё сочувствие и вновь вернул ей боязливость. Она взялась за локоть Певкеста, в случае чего всегда готовая бежать. В отличие от неё, юноша был спокоен и расслаблен. — Ну что, Певкест, решил наконец проведать нас? Без тебя здесь было скучно. — его тяжелая на вид ладонь хлопнула Певкеста по плечу, но тот не шелохнулся. Офелия с изумлением заметила, как на его умиротворëнном лице появилась приветливая улыбка. — Никакой нормальной музыки, лишь Аполлоний что-то брынчит да мычит себе под нос. Да вы проходите, проходите. Мужчина повёл их дальше, вглубь дома, и Офелия мысленно простилась с ускользающим за спиной выходом. Он привёл их в одну из немногочисленных комнат, больше походившую на склад забытых вещей. В дощатом, потрёпанном полу зиял тёмный квадрат подвального лаза. Как она позже поняла — лаза в винный погреб. Страх не исчез, даже когда Певкест бесшумно скользнул по лестнице вниз, растворившись в темноте. Офелия готова была поклясться, что оттуда, из глубины, доносился какой-то странный гул — отдалённая, смутная какофония голосов, достигшая её обострившегося слуха. — Чего стоишь? — грозный мужчина окликнул её, выводя из оцепенения. — Лезь. Испытывать удачу не стала. Вдохнула поглубже и принялась спускаться следом за Певкестом по хлипким на вид деревянным ступенькам. С каждым шагом вниз голоса становились отчётливее, и вскоре уже можно было разобрать отдельные обрывки фраз. «Наконец-то... Здесь... Ждали... Певкест... Пропал совсем... Ничего никому не сказал...» — достигало её ушей. Когда ноги наконец коснулись прохладной земли, Офелия уже была втянута в местную вакханалию. Винный погреб оказался достаточно большим, чтобы вместить в себя человек тридцать. Не исключено, что его хозяин расширил эти владения, когда сюда стало стекаться слишком много народа. Только вопрос был в одном: «Зачем?». Зачем эти люди собрались здесь, в подземелье, вместо того чтобы сидеть за чистыми столиками и барной стойкой наверху, как самые обычные пьянчуги? — А это ещё кто? — подвыпивший парень рядом заметил её присутствие первым, тем самым привлекая взгляды остальных. Офелия инстинктивно укуталась в отцовский плащ, но не сгорбилась под чужим вниманием. В толпе были и седые, видавшие виды мужчины, и совсем юные мальчишки, едва ли державшие в руках оружие, лишившее кого-то жизни. Её глаза выхватили даже несколько женщин, уверенно осушавших глиняные кубки. В углу, на обрубке бочки, сидел тщедушный человек и зауныло бренчал на лире — видимо, тот самый Аполлоний. — Здравствуйте. — единственное, что удалось вытянуть из себя, дабы не выглядеть местным посмешищем. Благо, на помощь подоспел неизвестно откуда выросший Певкест, взявший её за локоть. — Это моя сестра. — произнёс он бесстрастно, и удивлённые взгляны присутствующих устремились не на Офелию, а на него. Видимо, они также редко слышали его голос и попросту не привыкли к подобному звуку. — В пятом колене. — дополнила девушка, заставив себя приветливо всем улыбнуться, не смотря на давящий дискомфорт. — Меня зовут Офелия. Тишина длилась недолго. Едва она представилась, как шум и гам возобновились с новой силой. Большинство потеряло к ней всякий интерес, вернувшись к выпивке и беседам. Несколько человек поздоровались с Певкестом, и пара из них удостоила вниманием саму Офелию, назвав свои имена, которые она, к своему стыду, тут же забыла. У неё никогда не было столько новых знакомых за раз. Правда, одно имя она всë-таки удосужилась отложить в своей голове. — Гефестион. — представился мужчина с умными, уставшими глазами, протягивая ей руку. Офелия ответила на данный жест и уже собралась снова назвать своё имя, но Гефестион покачал головой. — Не надо, я уже несколько раз слышал его сегодня. Как-нибудь запомнится. Она кивнула, услужливо отказавшись от предложенной им вдруг выпивки. — Я не пью. — произнесла, как самое постыдное признание из всех имеющихся, но мужчина лишь беззлобно хмыкнул. — Певкест тоже много не пьёт. — Я не знала, что у него так много... знакомых. — Офелия покосилась на юношу, но тот не ответил на взгляд. Зачем он привёл её сюда, всё ещё оставалось загадкой. Хотел, чтобы она проветрилась? Сняла напряжение? Напилась до беспамятства и отключилась до часа врат? Так именно Певкест — в первую же очередь — должен был знать, что его горе-родственница никогда бы не поддалась такому искушению. Оно её никак не привлекало. — А мы не знали, что у Певкеста есть сестра в пятом колене. — заметил Гефестион. — Он не из болтливых. — Да, он больше слушатель. Гефестион кивнул. Его спокойное лицо вдруг исказила гримаса раздражения, и Офелия не могла его винить. Аполлоний вновь взял фальшивую ноту и завыл, воспевая подвиги былых времён. Пьяный, он едва ли понимал, о чём поёт, но вкладывал в исполнение всю душу. Гефестион вздохнул и обернулся к Певкесту, на лице которого не читалось ни тени недовольства. — Сыграешь, друг? В последние дни мы так сильно скучали по твоей музыке. Певкест кивнул, отпуская Офелию. Он без раскаяния оставлял её одну, хотя та готова была пойти следом и простоять рядом до самой последней сыгранной им в этом месте ноте. Но это было бы неловко. И как ни тянуло её к нему, она осталась на месте, застыв, как натянутая струна. Если Гефестион и заметил её дискомфорт, то не подал виду. Оглушительное бренчание сменилось чистой, струящейся мелодией, что лилась из-под длинных пальцев Певкеста. Аполлоний лишь развёл руками и уступил место, явно довольный таким исходом. Песен больше не было. Даже голоса собравшихся поутихли, становясь редкими и приглушёнными. — Певкест никогда не поёт. — произнесла вдруг Офелия, чувствуя, как расслабляются мышцы в такт мелодии. — Он говорил, что не умеет. — поддержал разговор Гефестион. Его слова неожиданно кольнули Офелию. Ничего подобного Певкест ей никогда не рассказывал, но, вспоминая все те редкие моменты, когда он пользовался своим голосом, она не могла с этим не согласиться, к огромному своему сожалению. — Голос у него, конечно, не для героических баллад. — продолжила Офелия, внезапно набравшись грамма смелости. — Но посмотрите на его руки... Они будто созданы для музыки. Молодой мужчина — вряд ли намного старше её самой — лишь кивнул. Краем глаза она заметила, как дрогнули итак изогнутые в полуулыбке уголки его губ. Удивительно было общаться с кем-то, кто знал Певкеста также хорошо, как и она, учитывая, насколько он отсранëнный. — Послушайте, Гефестион... Кажется, так? — Да. — Возможно, мой вопрос покажется вам странным, но... — она оглядела подвал, где тени от факелов причудливо плясали по стенам. — Почему мы все собрались именно здесь, в винном погребе? Почему не в таверне наверху? Гефестион сделал глоток вина из своего кубка, прежде чем ответить. Он словно что-то долго-долго обдумывал, прежде чем дать словам обрести свободу. — Излишняя осторожность никогда не помешает. — слишком уклончивый ответ, который не понравился бы даже самому скудному на эмоции человеку. — Я не... — Офелия покачала головой, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимают ткань плаща. — Я не совсем понимаю. — Неужели Певкест привёл тебя сюда, но ничего не объяснил? — удивился Гефестион, бросив взгляд на музыканта, чьи пальцы продолжали извлекать из кифары задумчивые мелодии. — К сожалению, объяснять что-либо — не его сильная сторона. — вздохнула Офелия, и в голосе прозвучал смешок, прячущий за собой лёгкую обиду. — Он предпочитает молчание. — Понимаю. — кивнул Гефестион, но улыбка быстро сошла с его лица. — Но я не в том положении, чтобы трепать языком. — Да что там трепать! — внезапно вмешалась безымянная женщина, чья походка уже изрядно нарушилась под воздействием хмельного вина. Она подошла к ним, покачиваясь, как судно в шторм. — Мы же все здесь пьём за здравие нашего храброго принца! Почему скрываешь это от настолько хрупкой и безвинной девочки? Или боишься, что она доложит на нас? — опьянëнный взгляд показался Офелии ещё более угрожающим, чем опустившийся на несколько октав тон женского голоса, но совсем не это привлекло её основное внимание. — Извините? — переспросила она, не веря своим ушам. — Вы хотели сказать «за нашего Царя»? — Царём он обязательно станет, когда этот узурпатор освободит трон, который по праву принадлежит ему! — её громогласное заявление поддержали не менее оглушающие крики других людей. Бокалы с красным вином метнулись вверх, расплëскивая содержимое. — Я... — начала Офелия, но слова застряли в горле. — Аделфи, не налягай на неё. — Гефестион осуждающе покачал головой. — И лучше бы тебе не напиваться так сильно, язык за зубами не держишь. — Тьфу на тебя! Я твоего имени даже не помню. — с этим пренебрежением Аделфи продолжила приставать теперь уже к другому мужчине, который, в свою очередь, стойко терпел её присутствие. Офелия осталась стоять в полном смятении, чувствуя, как почва уходит у неё из-под ног. — Честно говоря...— прошептала она, обращаясь к Гефестиону. —Я ничего не понимаю. — Если ты, будучи обычной жительницей Кремноса, не слышала о возрождении Мидеймоса, то скрываться нам удаётся неплохо. Офелия почувствовала, как её сердце замерло. — Чьё возрождение? — голос дрогнул. — Извините, но насколько я помню, принц Мидеймос погиб, когда царь Еврипон сбросил его в Реку Душ ещё младенцем, чтобы предотвратить пророчество о конце династии и не дать Каструму Кремносу остаться в руинах. — Ты так спокойно об этом говоришь. — заметил Гефестион, и в голосе его прозвучал лёгкий укор. — Я... — Офелия замолчала, чувствуя, как щёки покрываются стыдливым румянцем. — Просто... это было очень давно. Ребёнок не мог выжить. — Но он выжил. И слухи о нём уже давно ходят как по Кремносу, так и вне его границ. — Если вы о той сказке о «мстительном духе наследного принца», то я слышала её ещё в детстве... — голос Офелии стал твёрже. — И я в неё не верю. Мне кажется, очень некрасиво обвивать глупыми слухами смерть невинного младенца, коего уже не вернуть. Гефестион внимательно посмотрел ей в глаза, и на его лице появилась тень улыбки. Офелия отвернулась первой, не привыкшая держать зрительный контакт настолько долго. Взгляд его серых очей был не настолько удушливым, как у тётушки Десмы, но не менее твёрдым. — Кто бы мог подумать, что такая хрупкая девушка окажется настолько упрямой в своих убеждениях. Офелия чувствовала, как её руки слегка дрожат, и сжала их в кулаки, стараясь скрыть волнение. Воздух в погребе казался ей теперь разрежëнным, ещё более удушливым, чем был до этого. Каждая тень на стене выглядела угрожающей, а тихая музыка Певкеста звучала как предисловие к заговору, в который она невольно оказалась вовлечена. — Вы понимаете, о чём говорите, да? — наконец произнесла она. — Это не просто слухи или сказки. Это... измена. Она проговорила последнее слово почти шёпотом, оглядываясь по сторонам, как будто боясь, что сами стены могут её подслушать. Правда, никому из присутствующих не был интересен их разговор. Гефестион сделал ещё один глоток вина. Его лицо оставалось невозмутимым. — Иногда то, что одни называют изменой, другие зовут верностью. — произнёс он почти нехотя. — Верностью истинному правителю, законному наследнику. Офелия не стала спорить. Они могли думать что хотели, но она впервые встречала настолько бесстрашных, а может быть настолько глупых людей. Обычно в Кремносе подобных персон водилось полным полно, но все присутствующие здесь были бесстрашны и глупы в совершенно ином ключе. Единственное, что Офелию по-настоящему пугало — она находилась среди самых настоящих изменников. И была здесь по вине Певкеста, который, видимо, разделял их точку зрения. Но разделяла ли её Офелия? Не совсем. На самом деле, ей было всё равно, какой Царь взойдëт на трон. Этот человек будет смелым, властным и жестоким, как и все правители Кремноса до этого, поскольку иного Царя здешний народ попросту не приемлет. Просто сменит одну золотую клетку на другую, такую же кровавую... — Я не стану тебя переубеждать. — произнес Гефестион, и в голосе его зазвучала решимость, которую невозможно было разрушить. — Все собравшиеся здесь знают, что принц Мидеймос жив. Именно поэтому мы здесь — мы собрали верных воинов, готовых склонить перед ним колено и принести клятву верности до последнего вздоха. Офелия почувствовала, как холодок пробежал по её спине. Она окинула взглядом присутствующих — эти лица, озаренные мерцающим светом факелов, казались одновременно и возвышенными, и жутковатыми в своей убеждëнности. — Только самого принца здесь нет? — спросила она с едва-едва уловимой иронией. — Он ушёл как раз до вашего прихода. — Как удобно. — не удержалась Офелия, и тут же пожалела о собственной колкости. Гефестион, правда, не одëрнул её. Кажется, проскальзывающее невежество в словах Офелии нисколько его не задевало. — Не обессудь. Через два дня нам придётся покинуть Кремнос, и вернуться сюда уже после, чтобы свергнуть тщеславного Царя. Сын Горго будет коронован в крови. Даже ты, Офелия, услышишь это — когда ветер донесëт до тебя звон новых колоколов. Офелия замерла, переваривая его слова. В её сознании вдруг вспыхнула яркая, почти ослепительная мысль. — Подождите... Вы сказали — уйдëте? То есть... всей толпой покинете город? — голос задрожал от внезапно охватившего её волнения. — Вижу, это единственное, что действительно заинтересовало тебя в моей праздной речи. — произнёс Гефестион на удивление мягко. — Простите. — смущëнно прошептала Офелия, опуская взгляд. В этот момент Гефестиона окликнул кто-то из толпы, и он, кивнув ей на прощание, растворился среди чужих фигур. Офелия осталась стоять одна, чувствуя, как мысли путаются и сталкиваются друг с другом, словно листья в бурном потоке. Она медленно отошла к стене, прислонилась к прохладной поверхности и закрыла глаза. Внутри неё бушевал самый настоящий ураган из противоречий и сомнений. «Эти бедные люди думают, что принц Мидеймос жив, и приведёт их к светлому будущему. Их отчаяние так велико, что они готовы ухватиться за любую соломинку. Царь Еврипон никогда не был хорошим Царём — в этом я могу их понять. Но что за безумие — допускать даже мысли пойти за кем-то, кто выдаëт себя возрождëнным принцем из Реки Душ, и попытаться свергнуть правителя?» Офелия посмотрела сквозь людей, чьи лица были для неё полностью размыты, и встретилась взглядом с Певкестом, продолжающим наигрывать разные аккорды. Он вдруг приоткрыл веки, словно ощутив её внимание, и ободрительно улыбнулся. «Я бы только посочувствовала им в этих замыслах, но Певкест, видимо, тоже в их рядах. А ему я доверяю... Интересно...» — она задержала на нем взгляд, и на её губах медленно расцвела ответная улыбка — сначала неуверенная, робкая, но постепенно становящаяся всё более определённой. Она кивнула ему, и в этом кивке была не только поддержка, но и нечто большее — зарождающаяся решимость. «А если они действительно уходят...» — мысли её закружились в новом вихре. — «Они возьмут меня с собой, ежели я попрошусь? Какой невероятный шанс... Возможность бежать отсюда, начать всё заново в другом полисе. Возможность оставить позади всю эту жестокость, эти кровавые традиции, этот гнëт...» Она почувствовала, как в груди что-то перевернулось — смесь страха и надежды, неуверенности и внезапно вспыхнувшего желания перемен. Её пальцы непроизвольно сжали ткань плаща, ища незримую поддержку, и она глубоко вдохнула воздух, пахнущий вином, пылью и чем-то ещё — чем-то, что напоминало ей о свободе, которой она никогда не обладала. Взгляд снова нашел Певкеста, и на этот раз в её глазах читался уже не вопрос, а тихое, но твердое решение. Возможно, именно это и было тем самым чудом, которого она так ждала — неожиданным, пугающим, но дарящим веру в то, что даже в самом мрачном подвале можно отыскать путь к свету.​