The villain is not a monster

      Ирише было шестнадцать, когда Эллиот Людвиг пригласил её работать на свой завод. Ничего криминального: друг семьи, Ириша только поступила в колледж и ей нужны были деньги. А чем поработать на заводе богатого бизнесмена, да ещё и давнего приятного знакомого, — это не деньги?       Впрочем, особо много Ириша не получала, потому что устроилась работать… Уборщицей. Но работа была не пыльной: за Иришей было закреплено несколько секторов и много-много помещений. Пол протри, окна помой, пыль сотри. А там, глядишь, и конец смены.       Хорошая была работа — но вот именно что «была»…       Во время одной из уборок, спустя пару месяцев работы, Ириша нашла игрушечную рацию. Она валялась близ мусорки, и Ириша уже хотела её выкинуть, но в этот момент помехи прервали этот план.       Как оказалось, встреча была судьбоносной.       — Меня зовут Оливер. Но можно просто Олли, — добродушный тон невидимого собеседника сразу же располагает Иришу к себе. Та откладывает веник и савок в сторону, а после садится на пол, привалившись к стене.       — Меня зовут Ириша. Я работаю здесь. С уборкой помогаю. А ты тоже уборщик? Или со складов?..       — Нет, я… Знаешь, это сложно объяснить.       — Ну, ты как минимум радиолюбитель, — Ириша с подозрением смотрит на рацию, будто та знает ответы на все вопросы бытия, — всё остальное объяснить куда легче.       — Тогда… Я здесь живу.       — На заводе? — сомнение сквозит в каждом слове Ириши. — Нет, мне эта работа тоже нравится, но не настолько же, чтобы аж здесь жить…       — Я из приюта. Ты не в курсе? — Олли звучит удивлённо.       — Приют? Мистер Людвиг занимается благотворительностью, но я не слышала ни о каком приюте близ завода, — Ириша чешет макушку, — знаешь, если не хочешь говорить правду — не говори. Мне нужно идти. Работы много.       — Я понимаю! — Олли звучит печально, но бодро. — Но могу ли я с тобой связываться?..       Ириша отвечает не сразу.       — Это не моя рация, Олли. Я нашла её случайно. Своей у меня нет.       — Не беспокойся об этом. Это моя рация, я забыл её. У меня их много. Эту можешь оставить себе. Так что?       Ириша думает, думает, а после кивает.       — Я работаю с понедельника по пятницу. С семи утра до четырёх вечера. Можешь выходить на связь в любое время в этом промежутке, кроме первого и последнего рабочего часа, — и тут же смущённо добавила, — в начале смены надо взять инвентарь, а в конце убрать. Не до разговоров.       — Без проблем, — Олли звучал искренне счастливо, — тогда до завтра.       И на том конце связи воцарилась гнетущая пустая тишина.

***

      После того дня общение становится перманентным. Идут месяцы, проходит год — и каждый день, пока Ириша работает, с ней на связь выходит Оливер.       Олли — хороший парень. Умный, с приятным чувством юмора. Знает много об этом заводе, владеет сотней-другой сплетен о каждом работнике — и даже в меру загадочный.       Говоря о загадках.       Встреча с Оливером — личная встреча — так и не случается. У Оливера тысяча и одна отговорка для того, чтобы не прийти на встречу с Иришей. То он на занятиях, то помогает в лаборатории (какая лаборатория при заводе?), то занят чем-то иным.       Каждый раз Олли искренне извиняется, но Ирише всё больше и больше надоедает говорить с призраком по ту сторону связи. Голос — это хорошо, но Ириша хочет видеть человека.       Олли стыдно, но он ей говорит, что пока не готов к личной встрече. На вопрос «почему?» рация предательски молчит.

***

      Кажется, у Ириши паранойя.       Стоит ей только переступить порог завода, как чувство постоянной, поистине перманентной слежки становится безумно чётким.       Это жутко. В бесконечных коридорах комплекса завода Ириша часто остаётся одна и, честно говоря, ей совсем не хочется наткнуться на неприятности.       Неприятность однажды показывается прямо перед ней. Ириша убирается в самом дальнем секторе, намывает полы, протирает стены.       Это… Существо? Поистине огромно. И выглядит оно гротескно, как кукла из страшных квестов, а не очередная детская игрушка. Слишком много металла — и слишком ужасная улыбка у существа.       Ириша делает шаг назад. Ещё. И ещё. Ей, кажется, надо добежать до мистера Людвига и уточнить, нормально ли то, что она видит на заводе.       И нормально ли то, на что Ириша закрывает глаза.       Существо перед Иришей делает шаг вперёд. Точнее, одна из нескольких лап.       И Ириша убегает. Кидается прочь от металлического монстра с фарфоровым лицом и одеждой шута — бросается прочь вперёд по коридору.       — Олли! — Ириша орёт в рацию, будто голос Олли может прогнать чудовище. — Помоги мне! За мной гонится какой-то… Я не знаю, что это!       Ответ звучит почти сразу.       — О чём ты?.. — очень устало звучит.       — Металлический монстр с телом шута, — дыхание сбивается, но Ириша добегает до людного холла. Позади никого нет, — чёрт. Что это было?       — А. Я понял. Ты говоришь о Прототипе? Это… Игрушка. Единственная в своём роде на этом заводе, — Олли доволен маленькой рифмой.       — Зачем мистеру Людвигу такая страшилища?.. — мотает головой. — Забудь. Эти технологичные игрушки сведут меня в могилу.       — Не сведут, — Оливер звучит грозно, но тут же, будто спохватившись, продолжает, — не беспокойся об этом. Ты здесь в безопасности.       Ириша чуть прикрывает глаза. Мысль об увольнении кажется очень приятной.

***

      Потом Ириша очень часто встречает Прототипа. То видит его руку, то ногу (одну из), то и вовсе видит выглядывающим. Его тело огромно, но он удивительно ловок.       Поэтому Ириша начинает с ним здороваться. Махает, говорит голосом, но, к сожалению, ответа так и не получает.       Игрушка. Что с неё взять?       Прав был Оливер. Беспокоиться не о чем.       — Ты всё ещё боишься его? — голос Олли спокойный, но с нотками непонятного интереса. Очень личного.       Ириша пожимает плечами, будто Олли может увидеть этот жест. А после, спохватившись, отвечает в рацию.       — Нет. Мне он теперь кажется необычным. Всё ещё не понимаю, зачем на заводе по производству игрушек нужен этот полу-терминатор. Выглядит жутко. Я не думаю, что дети будут хотеть себе игрушку с таким дизайном, — Ириша размышляет исключительно в той плоскости, в которую верит сама. — Но это не моего ума дело. Если эта игрушка принесёт кампании прибыль, то почему бы и нет? Эксперименты — это тоже хорошо.       Олли молчит. Молчит так долго, что Ириша думает, что связь прервалась. Помехи — всякое бывает.       Но тут рация булькает, шипит и сквозь белый шум прорывается немного искажённый голос Олли.       — Да, ты права. Это существо не должно быть здесь.       — Ну почему сразу «существо»? Это… Прототип? Его же так ты назвал? Довольно обезличенно, но лучше так.       — Прототип?.. Да, ты права. Это лучше. Лучше чем монстр и чудовище.       Больше в тот день Оливер на связь не выходит, а Ириша думает о том, что чем-то обидела старого друга.

***

      — Ты мне нравишься, — Оливер звучит не так бодро, как всегда, но до предела честно, — как девушка, а не как друг. Вот.       Ириша моргает на рацию.       — Ты мне тоже очень нравишься, Олли, но… Мы ведь так и не увиделись лично. Вдруг я… Кикимора болотная? — неловкую ситуацию хочется развеять неловкой шуткой. Ириша наматывает прядь волос на палец, делается задумчивой.       — О, поверь, я тоже отнюдь не красавчик!..       — Эй, что значит «тоже»? Даме такое говорить нельзя! — игривое возмущение возвращается хохотом с той стороны связи. — Олли, ты порой невыносим.       — Так и ты тоже, — смех Оливеры обрывается резко. — Так что?..       — Я не принимаю признания по телефону, — Ириша звучит излишне чопорно, — если хочешь признаться мне в чувствах, то сделай это лично. Смена заканчивается через час. Я задержусь, буду ждать тебя в главном холле. Не опаздывай, — и отключила рацию.       … но Оливер не пришёл. Ни через час после окончания рабочего дня, ни даже через два. На третий час Ириша видит за углом Прототипа. Тот стоит и смотрит на неё, но в растроенных чувствах Ириша даже не здоровается с ним. С территории завода Ириша вышла тогда, когда вокруг была темнота.       В груди жгла обида и чувство, которое возникает после предательства.       И кто умудряется в один день признаться в любви, а потом не прийти на встречу?..       Олли умудрился.

***

      Ирише двадцать лет, когда происходит Час Радости — и когда она узнаёт правду.       Правду, на которую успешно закрывала глаза целых четыре года.       Правду о том, что это никакой не обычный завод по производству игрушек.       Правду о том, что сироты — никакие не сироты, а расходный материал в бесчеловечных опытах. А, значит…       — Олли! Оливер! — Ириша кричит в рацию. Надеется, что Олли спасся. Что заперся где-то, как и она, а не лежит, будучи растерзанный монстрами (или теми, кого монстры породили). Минуты тянутся словно часы, но в какой-то момент рация шипит. — Олли?..       — Ириша, — голос Оливера спокойный, почти сонный. И очень-очень задумчивый, — верхний этаж, комната номер тридцать шесть. Я прав?       Иришу трясёт. Единственный адекватный вопрос звучит жалко.       — Как ты узнал?..       — Брось, разве это сейчас важно? Видела представление? Точнее… Возмездие.       — Послушай, сейчас не до этого! — мозг пытается рационализировать происходящий Ад. — Нам надо встретиться и бежать отсюда. Я думаю, что скоро здесь будет какой-нибудь спецназ, но один чёрт найдут здесь только трупы, если…       — Боюсь, я не собираюсь бежать из своего дома. Мне некуда больше идти, — Оливер хмыкает, — давай, Ириша. Скажи мне то, о чём ты уже догадалась.       Но Ириша молчит. За дверью — хлипкой деревянной дверью — слышится рокот жаждущих её крови и смерти существ. Ириша зажимает себе рот ладонью, стараясь не дышать. И молится, чтобы Олли тоже молчал.       И он молчит. Начинает говорить только тогда, когда опасность уходит дальше по коридору.       — Ну?       — Ты тоже игрушка, — Ириша отвечает обескровленными губами. — Поэтому все эти годы ты скрывался от меня.       — Бинго! — но Оливер не слышится счастливым. — Но кто я? Кто, Ириша? Может старина Хагги-Вагги? Или тот пластелин Доуи? Или…       — Какая разница, как ты сейчас выглядишь? Если ты находишься в адекватном состоянии, в отличие от остальных игрушек, то тебя тоже нужно вытащить отсюда, — горячая убеждённость звучит в голосе Ириши. Почти бредовая.       — Помнится мне, при первой нашей встречи ты бежала так быстро, что даже не выслушала. Думаешь, люди на улице будут благосклоннее?       Осознание поражает молнией.       — Прототип?       На том конце связь обрывается. Ответа нет долгое время. Такое долгое, что Ириша теряет сознание от ужаса, а просыпается в карете скорой помощи.       Завод Поппи Плей Тайм пылает алым пламенем, и Ириша готова поклясться, что слышит чей-то гротескный голос, как если бы сам Сатана начал вещать из недр Ада.

***

      Это было ошибкой. Всё это — одна большая ошибка. Её не должно быть здесь, она не должна ходить среди этих развалин — не должна вообще жить. По мнению некоторых, очевидно, не должна.       Ириша ищет искупления, поэтому входит в эти проклятые двери завода и думает о том, что лучше бы удавилась с горя. Удавилась от вины и невыносимого страха. Возможно, она стала параноиком.       Путешествие в недрах этого мест похоже на путешествие героя из «Божественной комедии» Данте. Всё глубже и глубже в Ад.       — Оливер! — Ириша кричит в пустоту тёмных углов комплекса со всем отчаянием. — Олли! Я знаю, что ты здесь и слышишь меня. Выйди из тени, подлый ты трус!       Последнее говорить явно не стоило.       Потому что Оливер приходит. Смотрит своими жуткими механическими глазницами-провалами на испуганную и покалеченную Иришу, которая уже который день ходит по этому Аду. Смотрит — и ждёт.       — Олли, — в голосе Ириши облегчение и напряжение сплетаются в странный клубок, — давно не виделись.       — Давно, — голос льётся из динамика, переливается, — зря ты сюда пришла. Тебе здесь не рады. Как и всем прочим Мясникам.       — Я пришла помочь. Мистер Людвиг…       — Не смей называть это проклятое имя в этих стенах!       Ириша сжимается от ужаса. Ушные перепонки вот-вот лопнут от громкости чужого голоса.       Прототип беснуется.       — Знаешь, почему он так к тебе относился? К тебе! Подружке семьи, уборщице! — Прототип зажимает Иришу в угол. Та дрожит, но бежать она не планирует. Некуда. — Потому что ты очень напоминала его почившую дочурку. Какая… Гадость! Он приютил меня! Называл сыном — а после отдал этому зверью в белых халатах на растерзание!.. Тебя защитил, хотя ты тоже подходила для экспериментов. Куда больше, чем я.       — Мистер Людвиг… Был хорошим человеком, Оливер. Горе затуманило его разум, любовь к дочери…       — И поэтому сотни других детей должны были страдать? Ради мертвеца? Ради того, чтобы призрак обрёл плоть и кровь? — Прототип не сводит механических глаз с Ириши.       Та судорожно качает головой.       — Нет! Нет, конечно, нет. Никто не должен подвергаться медицинским опытам — даже если ради воскрешения другого человека. Я лишь хотела сказать, что всему есть объяснение. Мистер Людвиг заплатил самую страшную цену за свою попытку сыграть в Бога.       — Нет, — Прототип не отстраняется. Его тень полностью накрывает хрупкую человеческую фигуру, — Людвигу повезло. Он сдох — и избежал нашей участи. А мы продолжаем существовать. И будет существовать дальше.       — Твоё право так считать, Оливер. Ты имеешь право на эту злость. Как и любой другой человек, запытанный в этих стенах.       — Я не человек, — голос Прототипа склизкий, с шипящими нотками. Слово «человек» звучит из его металлических уст как оскорбление.       — Тогда кто ты? — Ириша подаётся вперёд. Ей страшно — очень страшно — но проклятый интерес звучит неприкрыто. — Кто, Оливер?       Оливер молчит. Отвечает Прототип:       — Бог.       Ириша на ответ улыбается почти что снисходительно. Бог? А что же вокруг? Не разрушенный завод с трупами и полуживыми (скорее, полумёртвыми) игрушками, а Царство Небесное? Ну-ну.       — Я понимаю тебя, — Ириша подбирает слова так, чтобы ей не снесли голову за дерзость, — но то, что ты предложил этим несчастным — это не выход. Осмотрись вокруг! Они страдают. Им нужна жизнь…       — Жизнь?! — Прототип почти вопит. Голос срывается на писк, потом на визг, а после — на спокойный баритон. По букве, по звуку. — Жизнь у нас отобрали! Ты и твои дружки. Скажешь, что не так? Скажешь, что это для всеобщего блага? Это?.. — Прототип выпрямляется во весь рост. — Смотри мне в лицо и скажи, что я человек. Скажи это. Ты ведь так хотела увидеть моё лицо.       Ириша смотрит. В маске нет ничего человеческого. Совсем ничего.       Но…       — Дело не во внешнем виде. Дело в сути. Оливер, ты человек. И твои желания человеческие. Потому что только люди желают защитить других людей.       Молчание тянется подобно мазуту. И воняет ровно также. Неприятно, с примесью гнили.       Прототип дёргается, склоняет голову вбок. Смотрит на Иришу, пытается найти в её словах насмешку; но видит лишь кристальную честность.       — Твоя глупость, Ириша, по-истине человеческая. Но здесь больше нет людей. Здесь есть я, игрушки — и ты. Никто из нас не человек. Ты даже хуже, чем мы, потому что мы — прошлые жертвы, а ты — Мясник, наш палач. Я верил тебе. А ты… Ты не заслуживала этого доверия. Мне стоило понять по твоей первой реакции то, кем ты являешься.       Ириша не оправдывается, не пытается отвертеться. Да, она была жалкой уборщицей. Но Ириша всё знала с некоторых пор. Знала и молчала, а молчание — это преступление. Потому что когда ты молчишь о массовом убийстве детей — у этого нет оправдания. Потому что… Потому что Ириша и правда убегала в ужасе от Олли.       — Ах, бедная, бедная овечка, — Прототип гнусавит. Тон меняется, становится вкрадчивым, — ты пришла сюда за искуплением. Пришла посмотреть на своих жертв — и получить прощение. Может быть ты даже думала о том, чтобы спасти нас всех, не так ли? Но, — Прототип склоняется ниже, его лицо зависает аккурат напротив лица Ириши, — нас не надо более спасать. Вы уже нас «спасли», — смех становится неприятной точкой в этом монологе.       Иришу трясёт. От ужаса — и от осознания чужой правоты.       И ведь правда! Она пришла сюда даже не столько ради помощи другим, сколько ради прощения. Но никто её прощать не собирался. Ни Поппи, ни Кисси, ни кто-либо из тех, кто был добр к Ирише. Ни Оливер.       Под тяжестью собственных грехов Ириша склоняется, более не в силах смотреть на Прототипа. Ладонь сжимается в кулак, но боль не отрезвляет.       — Я просто хотела исправить ошибки прошлого. Найти выход. Я виновата — да, но я хочу что-то изменить. Сидя здесь, не давая никому уйти, ты не спасаешь их. Если я палач, то ты тюремщик. И кто из нас более жесток?       Философские беседы вести очень трудно. Как минимум потому что Ириша вовсе не философ, а Прототип эмоционально нестабилен.       Именно поэтому длинные металлические пальцы сжимаются на шее Ириши. Как удавка, как проволока — и поднимают над полом. Ириша задыхается, трепещет в чужой хватке, извивается. Лицо краснеет от недостатка кислорода.       Маска Прототипа приближается почти вплотную к чужому лицу. Человеческому лицу. Как давно тут не было людей?.. Но это неважно.       Прототип чувствует чужое горячее дыхание — невиданная роскошь в этом месте. Игрушки не дышат. Прототипы — какими бы инновационными они не были — тоже. Дышат только люди. Особенно в те момента, когда воздуха для жизни не хватает.       — Твоей ошибкой, Ириша, было то, что ты не воспользовалась благодушием Кэт Нэпа. Он ведь тебя предупреждал, не так ли? Сказал о том, чтобы ты уходила, — Прототип подаётся вперёд и теперь чужой лоб прижимается к собственному, — маленький глупый предатель. Он думал о том, что твоя смерть на этом заводе опорочит меня. Осквернит. О, бедный-бедный Кэт Нэп. Он всегда знал, что нужно его Богу, но в этот раз прогадал. И я его покарал, — манипулятор разжимается — и Ириша падает на пол с высоты роста. Больно — да, но ещё больнее в лёгких. Горло дерёт удушье. — Тебе не повезло. Ты сама привнесла себе в жертву мне, хотя я от этой жертвы отказался… Прошу прощения. Не я. Олли.       Прототип смеётся — и от этого смеха сердце в груди бьётся в несколько раз быстрее. Тугой узел страха завязывается внизу живота.       Жертвоприношение не окончилось.       Оно только началось.

***

      Ириша стоит на коленях. Она бы встала — честно встала — но перебитые ноги не позволяли изменить положение тела. Прототип смотрит на неё. Жуткая улыбка, эта маска, больше не вызывает трепета ужаса. Лишь усталость. Ириша ждёт приговора, потому что мучить её больше бесполезно. Она не эксперимент: нечего на ней проверять. Она не партизан: нечего у неё выяснять. Она…       Ах, да. Груша для битья. И жертвенный агнец.       Ириша хотела искупления? Вот оно. Тянется к ней длинными острыми металлическими пальцами-спицами.       Слёз уже нет. Лишь желчь подступает к горлу.       — Вижу, твоё тело ломается. Какая… Досада, — но Прототип не звучит опечалено. Наоборот, звучит задумчиво, немного тянет гласные, — люди недолговечны. Не так ли?       — Но ты же ещё жив, — парирует Ириша и из её рта льётся бурая кровь. Кажется, в своей экзекуции Прототип преуспел и отбил ей внутренние органы. Наказание должно быть наказанием, а пытка пыткой — всё так. Но если Ириша умрёт — а смерть уже дышит ей в затылок — то минутка радости закончится. Пытать трупы не так заманчиво и весело.       — Да, да. Да, — Прототип устало кивает. Иришу боль не берёт. Она всё ещё считает его человеком и всё ещё верит, что он жив. Разве что этим противным имечком «Оливер» называть перестала. Научилась отделять прошлое от настоящего, — у меня для тебя будет маленький сюрприз. Чуть позже.       Ириша не решается вслух предполагать, что именно Прототип с ней сделает. Но в глубине Души она уже знает ответ.       Да, зря Ириша полезла в самое пекло играть мученицу. Никого не вытащила, никого не спасла — лишь себя подставила. Лучше бы пошла в полицию и всё рассказал…       Но кто бы ей поверил? Кто в здравом уме поверит в то, что человека можно превратить в живую игрушку? Никто! И никогда!       И доказательств не было. Ничего не было.       — … но сейчас, — взгляд Прототипа меняется. И сам он будто становится немного другим. Будто… Не решается? Думает? Держит театральную паузу? — сейчас я хочу вспомнить, какого это быть — живым человеком.       Ириша кричит от боли, когда прототип одним движением металлического манипулятора прижимает её к холодному кафелю. Да, ноги точно сломаны, причём обе. Ириша готова поклясться, что чувствует движение раздробленных костей внутри её плоти.       — В людях есть большой плюс. Чтобы Поппи не убежала, мне пришлось на долгие годы её запереть, но ты, — Прототип смеётся, — тебе достаточно просто сломать две косточки. Или лучше даже четыре?.. Скажи, Ириша, какого это — чувствовать агонию в органическом теле?       — Уверена, что ты помнишь и без меня…       Дерзость не остаётся незамеченной. Прототип надавливает остриём металлического пальца в бедро Ириши — и пробивает его насквозь. Как мясо на шампур.       Ириша теперь не кричит, а воет. На одной высокой продолжительной ноте. И ведь трудно выть, когда горло сжимается от страха. Как и человеческая душонка внутри слабого тела.       — Ты, наверное, желаешь смерти, — Прототип вытаскивает манипулятор из бедра. С интересом смотрит на кровь. Такую красивую, красную, тёмную. И её так много. Наверное, он попал в вену, — ты можешь не бояться этого. Я милостивый Бог. Ты не умрёшь.       Ириша не знает, радует её эта перспектива или всё же нет. Всё живое хочет жить. Тому доказательство сами игрушки. Они ведь живые. Были бы не живыми, то давно бы покончили с собой.       — Давай с тобой договоримся вот о чём, — Прототип зацепляется за резинку штанов, тянет вниз. Ткань натягивается, рвётся, соскальзывает, — я проведу… Эксперимент? Пытку? Нет, нет, что за пошлость? Просто ты мне напомнишь о жизни, а я подарю настоящую жизнь тебе. Уговор?       Ириша обессилено кивает. Теперь открытая кожа ног чувствует холод и этот холод облегчает боль. Затуманенный болью разум не задаёт лишних вопросов — он следует чужой воле.       Божественной воле, как сказал бы сам Прототип.       — Столько лет я этого жаждал, — Прототип смотрит на белеющую во тьме кожу с чёрно-алыми разводами и думает о том, что всё, что было до, стоило пройти ради этого момента. Получать награду не так интересно, если она достаётся тебе без боли, — я помнил тебя. Всегда помнил, — теперь острые металлические пальцы тянут резинку трусов, — знаешь, почему во время Часа Радости ты выжила? Знаешь?       Ириша смотрит не на Прототип, а в потолок. Смотрит сквозь этажи этого безумного комплекса пыток. И думает о том, что хочет оказаться на поверхности. Уйди прочь.       — Потому что меня пропустили твои ищейки?.. — слабо предполагает Ириша.       Тихое цоканье становится ей ответом.       — Нет. Нет, нет, нет, — Прототип разводит чужие ноги и смотрит на то, как девичье лицо кривится от боли, — всё куда проще. Я отдал приказ не трогать тебя — и они не тронули.       Ириша не хочет вспоминать о том дне. О том пире насилия и смерти. Из-за мести, праведной ярости — да. Но там было много невинных людей. Тех, кто не был посвящён в страшную тайну завода.       — Теперь я думаю о том, что стоило схватить тебя тогда. Ждать тебя… Гадать, придёшь ли ты — это было многим хуже всех этих экспериментов, — почти признание, почти о чувствах. Почти человеческое и человечное. Почти как слова Олли. Это ведь всё ещё он?       Ириша не слышит чужих слов. Теперь боль настолько сильна, что перебивает собственные мысли. Думает не получается.       В районе паха, там, где сходились металлические паучьи ноги и тело шута были руки. Чужие руки.       Это обидно — касаться Ириши так, как хочет того Прототип, но совершенно не тем, чем он хочет. Будь его собственное тело более мягким, более тёплым и с наименьшим количеством острых углов, то было бы проще.       Но они имели ровно то, что имели.       Прототип вновь и вновь клянёт учёных и Людвига. Садисты — вот кто они. Убийцы и беспринципные твари. Как хорошо, что здесь, в недрах завода, почти не осталось этой скверны.       — Чего ты хочешь? — Ириша тратит почти все свои силы на один простой вопрос. Пытается свести ноги, но не получается. Ей мешает не только боль, но и Прототип.       — Догадайся сама.       Рука Мамочки Фламинго как раз кстати. Пока мягкие плюшевые ладони Хаги-Ваги и Киси-Миси удерживают чужие бёдра, пока собственные металлические манипуляторы Прототипа проводят остриём пальца по чужой щеке, оставляя след из кровавых капель — в то самое время пластиковые фаланги вторгаются в чужое естество.       Внутри Ириши сухо, потому что трудно получать удовольствие, когда ты истекаешь кровью.       Кровь! Кровь — это отличная смазка, поэтому Поототип выскальзывает из Ириши, зачерпывает кровь из раны (стоило признать, что кровотечение почти прекратилось) и возвращается к покинутумо месту.       Чувствовать вокруг себя живую трепещущую плоть — это странно. Прототип и не надеялся, что вновь ощутит нечто подобное. Даже если учесть, что внутри Ириши чужие руки.       С иной стороны, какая разница? Прототип всё ещё чувствует. И этого достаточно, чтобы ощутить возбуждение.       Это хватает с головой, чтобы вновь почувствовать себя живым.       Прототип хочет большего — несбыточного. Хочет забраться Ирише под кожу и обосноваться там. Хочет, чтобы её тело стало его храмом, прибежищем израненной Души, а не это металлическое нечто. Но это невозможно. По крайней мере до той поры, пока не будут проведены исследования.       Ведь нет ничего невозможного в этом мире, не так ли? Когда-то мысль о том, что можно живых разумных людей засунуть в игрушки была… Не было её. Пока безумный человеческий разум не воплотил идею в реальность.       Так что, верно, нет ничего невозможного.       То, что делает Прототип с Иришей, это не про секс. И даже не про изнасилование. Это про утверждение власти, возвращение утраченной жизни — и самую малость месть. В этом нет животного стремление удовлетворить свою похоть.       Хотя…       Прототип хотел бы поцеловать Иришу. Приникнуть своими губами к чужим: алым и мягким. Но фарфоровая маска с жутким оскалом не предназначена для поцелуев. Только если Ириша сама подастся вперёд. Но она этого не сделает — слишком обессилена.       Красный Газ наполняет комнату, обитель своего хозяина. Глаза Ириши чуть приоткрыты и в них плещется смирение. Смирение перед своим новым Богом? Прототип надеется, что оно так.       — Спи, — голос Прототипа спокоен, выдержан одним тоном. Он больше не скачет, не складывается из сотен чужих голосов. Это голос Оливера, — отдыхай. Я обещаю тебе: когда проснёшься, боль уйдёт. Я починю тебя. Сделаю лучше.       Ириша не верит. Но воздействие газа побороть не удаётся. Глаза окончательно закрываются и тишина с темнотой захватывают сломленный разум.       И лишь губы на миг складываются в болезненное «Оливер», которое так и не будет произнесено вслух.

***

      Прототип не солгал.       Когда Ириша проснулась, боли не было. Она чувствовала себя прекрасно. Но голод… Жуткий голод не давал насладиться этим состоянием полностью.       — Ты уже проснулась, — голос Прототипа прозвучал откуда-то сбоку и сверху, — я удивлён, что ты так быстро пришла в себя после операции. Но это даже к лучшему.       Ириша хочет спросить, но из горла не вырывается ни звука. Ириша не понимает. И, кажется, понимать не хочет.       — Видишь ли, ты не такая кукла, как Поппи. Она интерактивная, у неё в глотке динамик. А ты фарфоровая. Дань прошлому веку. Неплохо, да?       Ириша открывает глаза и смотрит на Прототипа. Тот обвился вокруг неё своими паучьими металлическими лапами и выглядел совершенно мирно.       — Не смотри на меня так. Лучше посмотри в зеркало. Оцени мою работу, мой божественный замысел.       Зеркало стоит аккурат впереди — и Ириша видит в отражении гротескную картину. Вот он — Прототип — такой огромный и безумный. А рядом с ним хрупкая фарфоровая кукла. Конечно, больше Поппи, но…       Ириша поднимает руку — и кукла в отражении вторит её жесту.       — Я долго сомневался. Но теперь вижу, что все сомнения были напрасны. Ты была прекрасна в человеческом обличье. Теперь ты ещё краше.       Немой крик так и не звучит. Ирише больше нечем говорить. Она бьёт тонкими фарфоровыми руками по железу, пытается достать до маски Прототипа. Тот на молчаливую истерику отвечает скромным наклоном головы.       — У нас у всех такая реакция была. В первое время. Ты научишься… Жить здесь. Я научу тебя. Добро пожаловать в семью, дорогая. Добро пожаловать в мою паству.       Один из манипуляторов прижимает Иришу ближе к телу Прототипа, удерживает на месте. Голод усиливается, и Прототип знает это.       Собирается ли он кормить Иришу?       Чуть позже. Тогда, когда она обратится к нему не этим отвратительным имечком «Оливер», а тем именем, которое носит её Бог.       А если нет… Что же. Прототип умеет не только искусно чинить, но и эффективно ломать. Впрочем, может быть, Прототип будет милостив.       И чем быстрее Ириша примет новые правила игры, тем легче ей будет.       — Спасибо, что пришла сюда. Теперь у меня есть ещё одна причина защищать это место любой ценой.       Ириша обречённо кивает. Металлические острые пальцы гладят пластиковые волосы на фарфоровой голове. В жесте скорее собственническом, чем призванным успокоить.       — … и если хочешь называть меня Оливеров, то называй. Но только наедине.       И даже если это всё обман. Даже если Олли умер очень давно, на операционном столе. Прототип был добрым Богом, поэтому мог позволить себе натянуть чужую (свою?) личину на это тело.       Час Радости давно закончился.       Радостная Жизнь Бога этого проклятого места и его верной супруги только начиналась.