Дурная кровь

      Это не было решением — скорее, тихой корректировкой. Драко просто стал садиться на одно место дальше. Не у окна рядом с Лемом, а через проход. Не плечом к плечу, а так, чтобы между ними помещался чужой локоть, чужая тетрадь, чужой воздух. Не потому что он отдаляется демонстративно: просто с расстояния удобнее наблюдать.       Теперь он замечает, как Гудлок поправляет воротник, машинально. Но никогда — проверяя. Просто жест, как у любого другого. Без нервного касания, без быстрой проверки кончиками пальцев.       Замечает, что тот не сжимается, когда кто-то подходит со спины. Не напрягает плечи. Не поворачивается резко.       Замечает, что во время громких реплик в классе его осанка остаётся ровной.       Это раздражает: Драко в этот момент успевает сжать пальцы так, что ногти впиваются в ладонь. Он фиксирует это. Не эмоцией, а с научным интересом, с каким препарируют зародыша оккамы.       Не потому что хочет так же. А потому что это выглядит… возможным.       «Как он это делает?»       Это не зависть. Зависть была бы горькой. Это холодное любопытство: как если бы перед ним был сложный механизм, а он пытается понять принцип работы.       Может, Гудлок просто не помнит? Или дело в характере? Может, он просто сильнее? Конечно! Почти наверняка, “родители” Лема, — в особенности достопочтенный господин Август Гудлок, — не закрывали его в подвале на сутки после, например, детского магического выброса, да и в школе… Драко не может вспомнить,чтобы кто-то хоть раз ляпнул Гудлоку-младшему что-то обидное, не говоря уже о том, чтобы заменить его чернильницу на флакон жабьего яда. Разумеется. Его не воспринимают как потомка “дурной крови”, поэтому ему и бояться нечего.       «Интересно, а сам он считает себя “нормальным”?» — но настоящий вопрос, который Драко ставит перед собой, звучит иначе: он впервые не спрашивает “что со мной не так”.       — Можно ли научиться иначе?       — Можно ли перестать жить так, будто приговор ещё не оглашён?       — Можно ли не ждать удара каждую секунду?       Гудлок не делает ничего. Не приближается. Не уточняет. Не напоминает о том разговоре. Он просто существует рядом и вот уже месяц, а то и полтора, он просто позволяет Драко за собой наблюдать и оценивать степень его невозмутимости. Как будто не раскрывал перед одноклассником самое страшное, в чем может признаться двенадцатилетний мальчишка.       Пожалуй, это очень странно. Драко ждал давления. Намёка. Хотя бы взгляда, который скажет: ты отдалился.       Но ничего нет. Дистанция остаётся, но мир от этого не рушится. Гудлок сидит через одно место. Смотрит в учебник, будто просто… забыл? Это было бы слишком легко! Такое не забывают!       Чернила расплываются там, где он задерживает перо дольше обычного. Драко хмурится и делает очередную помарку в конспекте — придется переписать все заново после урока.       Строка уходит в сторону.       Он замечает это не сразу — только когда понимает, что уже несколько секунд смотрит не в тетрадь, а в линию плеч напротив. Гудлок не оглядывается, когда за его спиной кто-то шепчется.       Но Драко оглядывается всегда.       «Интересно,» — думает он, — «если начать не оглядываться специально — это сработает?»       Если оставить спину открытой хотя бы на десять секунд?       Он пробует.       Считает. — Один. — Два. — Три.       На “четырёх” плечи уже напряжены так, будто ждут удара. На пяти он всё-таки поворачивает голову — резко, почти раздражённо. Никто не смотрит. Никто не стоит сзади. Никто не готовится к нападению.       Сердце всё равно колотится.       Он снова делает помарку.       «Можно ли научиться иначе?» — мысль уже не звучит абстрактно. Она становится практической.       Почти экспериментальной.       Внутри странная смесь: облегчение и злость. Облегчение — потому что он не один. Злость — потому что кто-то справляется лучше.       И ещё что-то третье. Не зависть. Не обида.       Надежда.       Тихая, почти раздражающая.       Ведь если дело не в том, что Лем какой-то особенный; если дело не в том, что его жизнь была проще; если дело хотя бы частично в выборе — то тогда и Драко не приговорён к своей реакции.       Мысль опасная, потому что если можно иначе — значит, всё это время он просто… не умел.       Когда с переднего ряда Забини сует ему сложенный вчетверо листок пергамента, Драко закрывает тетрадь резче, чем нужно и, уже с опозданием, вспоминает, что чернила в ней еще не высохли и теперь страницы обязательно слипнутся.       «Миртл скучает. Мы давно не видели тебя. Нужно д/з по нумерологии, могу обменять на таблицы по Истории. Сегодня.»       Драко выдыхает раздраженно. Он чувствует взгляд раньше, чем поднимает глаза.       Считает.       Три.       Две.       Одна.       И вот он — Поттер. Самодовольная физиономия через несколько парт. Локоть на столе, подбородок на ладони. Смотрит так, будто это всё игра.       Драко ловит себя на том, что его плечи снова напряглись.       Интересно, он только что размышлял о возможности “иначе”, а теперь тело реагирует по старой схеме — автоматически.       Поттер не выглядит угрожающим. Но от этого только хуже, потому что угроза была бы понятной. А это — что? На такой случай у Драко не заучена ни телесная, ни эмоциональная реакция.       Он не пишет ответ. Не хочет оставлять след. Не хочет, чтобы пергамент потом кто-то нашёл. Он просто кивает — коротко, почти лениво — «Принял.»       Поттер улыбается уголком губ. Не победно. Скорее… удовлетворённо. Будто именно этого он и ожидал.       Драко это замечает. Почему-то это тоже раздражает.       Не то, что Поттер доволен. А то, что он будто видит его насквозь. Будто ожидал именно такой реакции — сдержанной, короткой, без лишних слов. Будто просчитал.       «В следующий раз нужно попробовать дать ему что-то другое, такое, чего он не ожидает…» — как оказалось, Драко ненавидит, когда его просчитывают наперед. Особенно такие простаки, как Гарри. Какого черта он смотрит на Драко с тем же научным любопытством, что и сам Драко — в сторону Гудлока?!       Он снова ощущает напряжение в плечах и осознанно заставляет себя их опустить. Медленно. Почти демонстративно — но только для себя.       Эксперимент.       Не оглядываться.       Не сжимать кулаки.       Не воспринимать взгляд как угрозу.       Поттер продолжает смотреть ещё секунду. Потом отворачивается к Уизли, что-то шепчет, и класс возвращается к обычному гулу.       Разумеется, Драко совсем не жалко поделиться домашкой по нумерологии — с цифрами у него складывается гораздо лучше, чем с растениями в теплице или с трансфигурацией. Не то, чтобы хотелось идти в туалет на третьем этаже, видеть Миртл или Поттера снова… Гораздо интересней и важнее было бы вернуться к исследованию приговоров в период “чисток”. Но и наживать себе очередного недруга тоже не хочется.       «Только по-быстрому, перекинусь с ним парой слов и вернусь в библиотеку,» — Драко решает это для себя, будто ставит жирную точку.       Жирная точка выглядит убедительно только на бумаге.       Внутри это скорее клякса, слетевшая поверх запятой.       Урок заканчивается, и гул класса разливается по коридору. Стулья скрипят, перья падают, кто-то спорит о баллах. Драко собирает вещи медленно — не нарочито, но так, чтобы не оказаться рядом с Поттером у двери.       Он не смотрит на него.       Это тоже часть эксперимента.       Не искать глазами.       Не отслеживать.       Не реагировать первым.       Не только на Поттера — на дурацкие шуточки других учеников, пристальные взгляды, агрессивные выпады.       «Может быть, можно действительно стать другим человеком? Хотя бы слиться с толпой “нормальных”, если буду вести себя как “нормальный”?» — месяцы наблюдения, в особенности за Гудлоком, слились в одну точку — “практика”.       Пергамент с запиской исчезает во внутреннем кармане мантии. Домашка по нумерологии аккуратно переложена поверх остальных свитков — как будто это просто обмен, обычная школьная сделка, ничего больше. Коридор тянется длинной полосой камня и эха. Поток учеников постепенно редеет. Где-то впереди мелькает рыжая макушка Уизли, слышен его смех. Поттера рядом не видно.       Хорошо.       Так проще.       Драко спускается по лестнице, сворачивает к полутёмному коридору третьего этажа.       Здесь тише. Воздух прохладнее. Звуки шагов глуше. Он чувствует, как внутри снова начинает работать старая система наблюдения: прислушаться, оценить, проверить.       Он не ускоряет шаг.       Сегодня — нет.       Если можно научиться “иначе”, то, возможно, стоит начать с малого. Просто — не ждать нападения за каждым поворотом.       Перед дверью в туалет он останавливается на секунду. Слышно далёкое капанье воды. Миртл, скорее всего, уже там. Она всегда там.       «По-быстрому», — напоминает он себе.       Никаких лишних разговоров. Никаких лишних реакций. Домашка — обмен — библиотека.       Он толкает дверь. Плитка под ногами отзывается эхом, влажный воздух обволакивает. И только когда шаги за спиной звучат почти одновременно с его собственными, Драко понимает, что просчитал всё — кроме одного.       Поттер не опаздывает.       Он просто входит следом.       Не спешит и не зовёт по имени. — Не думал, что ты придёшь так быстро… — начинает он и медленно закрывает за собой дверь. Щёлчок звучит громче, чем Драко ожидал. — Я не имею привычки тянуть, — отвечает он ровно. — Давай быстрее, у меня еще много дел сегодня.       С потолка капает вода. Где-то в глубине труб жалобно вздыхает эхо. Миртл, к счастью, не проявляется — возможно, отвлеклась на что-то более интересное.       Поттер стоит напротив, опираясь плечом о холодную плитку. Слишком близко, чтобы игнорировать. Слишком спокойно, чтобы считать это случайностью.       Он не тянется за свитком сразу.       Смотрит. — Спасибо, — говорит он наконец. — Забини сказал, ты лучший в нумерологии. — Забини много чего говорит, — фыркает Драко, протягивая свиток.       Пальцы соприкасаются на долю секунды. Ничего особенного. Эксперимент продолжается. — Ты куда пропал? — неожиданно добавляет Поттер. Без обвинения. Скорее как констатацию.       Драко чувствует, как внутри поднимается знакомая защита.       Опасно.       Вопросы — это вход. — Был занят, — коротко отвечает он. — Чем занят? — спрашивает Поттер..       И вот здесь — развилка.       Можно закрыться.       Можно отрезать.       Можно развернуться и уйти. — Читаю старые материалы по чисткам, — произносит он прежде, чем успевает передумать. — Исторические отчёты.       Он не должен был этого говорить. Это слишком близко к правде. Но Поттер не смеётся. Его лицо становится серьёзным — резко, без перехода. — Зачем? — Интересно, — отвечает Драко. — Полезно знать, как всё оформляется официально.       Формулировка безопасная. Почти холодная. Поттер смотрит ещё секунду. — Просто странно, что ты не приходил сюда. И в Большом зале редко появляешься… — он запинается. — Тебя опять?..       Он не заканчивает.       И в этом недосказанном — слишком много.       Опять что?       Игнорируют?       Травят или поджидают в коридоре с каким-нибудь унизительным заклинанием наготове?       Вызывают к директору?       Пишут в Министерство?       Драко чувствует, как внутри мгновенно поднимается холодная волна. Тело реагирует быстрее мысли — плечи каменеют, челюсть напрягается.       Вот оно. Вот привычная схема. Опасность. Защита. Контроль.       Он почти отвечает резко. Почти бросает что-то колкое — чтобы закрыть тему, поставить границу, вернуть себе преимущество.       Но Поттер не выглядит нападающим. Он выглядит… обеспокоенным.       И это хуже.       Потому что забота — это тоже вторжение. — Нет, — говорит Драко слишком быстро. Потом медленнее: — Нет. Ничего не “опять”.       Тишина тянется тонкой нитью. Где-то в трубах шипит вода. Поттер не отводит взгляд. — Я в состоянии разобраться сам, — продолжает Драко автоматически.       Слишком быстро.       Поттер кивает. Без спора. — Я знаю.       И это неожиданнее всего.       Не “докажи”, не “сомневаюсь”. А — “я знаю”. Будто он не ставит под вопрос его способность справиться. Будто забота не равна сомнению. — Гермиона сказала, что видела тебя в газетном архиве. Это необычно, знаешь… —             Поттер мнётся неловко.       Драко почти улыбается — тонко, холодно. — А что в этом необычного? — голос звучит ровно. Слишком ровно. — Газеты для того и существуют, чтобы их читали.       Точно. Грэйнджер. Конечно, она запомнила бы даты. Колонки. Годы. Значит, вопрос о том, почему Драко не приходил и что делал был только формальностью. Он опирается ладонью о край раковины. Камень прохладный. Помогает держать голос стабильным. — Людям свойственно интересоваться историей, — отвечает он. — Даже неприятной. — Это не просто история, — тихо говорит Поттер.       От его тона, Драко чувствует, как привычная защита снова поднимается — острая, готовая.       «Не твоё дело.»       «Не лезь.»       «Ты ничего не понимаешь.» — Ни один ответ не сходится с образом “нормального”, который Драко себе придумал.       Пауза. Капля падает в раковину. Звук слишком отчётливый.       Драко не отвечает сразу.       Старая схема требует отрицать. Отмахнуться. Сделать вид, что это совпадение. Новая — хрупкая — предлагает не лгать. — И ты… нашёл что-нибудь интересное? — Поттер ерошит волосы на затылке, как делает всегда, когда не знает, куда деть руки.       «Нашёл? Нет. Интересное? Да.» — Драко смотрит не на Поттера — на отражение в зеркале. Так проще. Отражение можно изучать, не вовлекаясь. — Смотря что считать интересным, — произносит он ровно.       Он не может рассказать Поттеру о том, что узнал про Гудлока. Это не тайна Драко, а Драко — не сплетник. Но становится интересно, по-настоящему интересно: «А смог бы я так просто показать ему Метку?»       Просто — показать.       Светлая Метка под воротником словно реагирует на саму идею. Кожа на шее становится чувствительнее, будто ткань вдруг начинает давить сильнее обычного. Он знает каждый изгиб ее узора наизусть — не глазами, а памятью прикосновений. Знает, где линии тоньше, где кожа чуть плотнее.       Он смотрит в зеркало и пытается представить: вот он медленно касается пуговицы.       Расстёгивает одну. Пальцами отводит край воротника в сторону.       Не вызывающе.       Не драматично.       Просто — вот.       И Поттер смотрит.       Смог бы Драко выдержать этот взгляд?       Не ненависть — с ней он справился бы. И не страх — к нему он привык. Даже презрение было бы проще. А если там будет что-то другое?       Понимание. Или, хуже, жалость?       «Нет, точно не сегодня. Это было бы слишком неловко.» — Я узнал… что я не один такой. В Хогвартсе. А значит и за пределами есть другие.       Поттер щурится, вглядываясь в лицо Драко, будто силится разглядеть его в полутьме. Драко ощущает, как взгляд проходит сквозь него — не шутливо, не любопытно, а с какой-то почти болезненной прямотой. — Это кто-то со Слизерина, да? Кто?       Как будто это можно так просто сказать! — Я не крыса, Поттер.       Гарри вздыхает тяжело, прячет свиток с домашкой Драко в сумку, явно чтобы просто занять руки. — Я понимаю. — Говорит он будто невзначай. — Можешь не говорить. Но я, наверное... рад.       Драко ловит лёгкое колебание в голосе Поттера. Рад? Он не знает, что с этим делать. Сердце колотится, но не от страха. — Рад? — повторяет Драко, почти шёпотом. Поттер не улыбается. Просто смотрит прямо, слегка опустив плечи. — Ага. Вы, должно быть, хорошо ладите, раз этот “кто-то” рассказал тебе?       Драко морщится, ощущая, как напряжение возвращается, хотя оно уже совсем не то, что раньше. Он ловит себя на том, что почти хочет закрыться, но взгляд Поттера удерживает. — Не важно, — говорит он сухо, чуть сдвигая воротник. — Это не твое дело.       Поттер слегка кивает, не настаивая. Его руки всё ещё заняты сумкой, глаза всё ещё пытаются понять что-то большее, чем просто слова. — Ладно, — Поттер уже готов перевести тему. — Ты сам знаешь, в Пророке уже подтвердили, что тем обскуром был кто-то с дурной кровью… Так что я просто хочу, чтобы ты… если тебе понадобится помощь, ты можешь всегда…       Драко задерживает дыхание, ощущая, как эти слова ложатся поверх привычного напряжения. Он не знает, что с ними делать. Не страх, не злость — что-то другое, почти непривычное, наверное, опасное? — Я… — начинает Драко, но слова застревают, обрываются. Он не привык благодарить. Но внутри что-то щёлкает, как механизм, впервые предлагая ему такую возможность. — Я в порядке, Поттер. Мне не нужна помощь. — Ладно. Придешь на игру в субботу? — поза Гарри выдает, что от этого разговора ему становится неловче, чем его собеседнику.       Драко морщится, ощущая странное напряжение — не привычный страх, а любопытство, почти раздражение: прямой вопрос, какой задают обычно “нормальным”. — Может быть, — коротко отвечает он, но в этом “может быть” на самом деле другое: — Какой в этом смысл? Гриффиндор все равно снова выиграет.       Гарри поднимает бровь, слегка улыбается уголком губ, будто оценил колкость, но не обижается. — Справедливо, — говорит он тихо. — Но может быть, если бы ты хотя бы попробовал вступить в команду, у вашей сборной был бы хоть какой-нибудь шанс на победу. — Мне это не интересно, — отрезает Драко, пряча взгляд в отражениях мокрого кафеля.       Гарри приподнимает плечо, будто готовится к неожиданной реплике, но лишь тихо усмехается. — Жаль! Метла, что тебе подарил отец, наконец бы тебе пригодилась.       Драко чувствует, как в груди что-то неприятно сдвигается.       «Отец Поттера подарил метлу.»       «Отец Поттера заметит.»       Он не завидует. Он давно научился не завидовать. Но это слово — “отец” — звучит иначе, когда у тебя его нет. — Это было не обязательно… — Драко снова ловит себя на том, что тупит взгляд, — Не говори ему, что я не ходил на пробные, — он ненавидит, как это звучит. Почти как просьба.       «Отец Поттера спросит, почему Драко не пришёл.»       Гарри смотрит внимательно. Не с жалостью — с пониманием того, что здесь что-то большее, чем просто квиддич. — Я не докладываю о тебе, — спокойно отвечает он. — И не собираюсь.       Пауза. — Но такая хорошая метла не должна стоять без дела, — Поттер подбоченивается и в его взгляде появляется что-то лукавое. — Давай так. В субботу ты придешь на игру, и если Гриффиндор продует, ты — придёшь полетать со мной в воскресенье.       Драко поднимает взгляд. Ловушка, почти детская. И всё же — продуманная. — А если вы выиграете? — тихо спрашивает он.       Гарри пожимает плечами. — Тогда я отстану. Никаких больше разговоров про квиддич. Даю слово.       Драко хмурится. Он пытается найти подвох — и не находит. Это раздражает больше всего. — Ты не боишься, что я соглашусь только ради того, чтобы посмотреть, как вы проигрываете? — спрашивает Драко. — Я все же рискну, — ухмыляется Гарри.       Пауза повисает между ними, как натянутая струна.       Драко смотрит на гриффиндорца чуть дольше, чем собирался. В этой ухмылке нет насмешки. Только азарт. Чистый, открытый, почти невинный. — Ты слишком уверен, — тихо произносит Драко. — Нет, — качает головой Гарри. — Я просто хочу, чтобы ты пришёл.       Прямо. Без обходных манёвров.       Струна между ними натягивается сильнее.       Драко чувствует, как внутри всё сопротивляется — привычка не верить простым словам, не принимать приглашения, за которыми может скрываться что-то большее. Но здесь — ничего не скрыто. Это только дурацкий спор. — Допустим, — медленно говорит он. — Я приду. Но если вы выиграете, я всё равно скажу, что это было скучно. — Скажешь, — соглашается Гарри легко.       Драко фыркает, отворачиваясь, чтобы скрыть едва заметную усмешку. Он делает шаг к выходу, но ощущает странное тепло в груди. Не радость. Не волнение.       Ожидание.       И это злит его куда меньше, чем должно бы.

***

      Стадион гудит — разочарованно, растерянно, зло. Трибуны шумят, будто не верят в происходящее: красно-золотые флаги опускаются медленно, с запозданием.       Счёт — нелепый. Почти обидный.       Гриффиндор проиграл.       Снитч мелькнул всего в нескольких ярдах от Гарри — золотая вспышка на краю зрения. Он видел его. Чётко. Почти лениво протянул руку… и позволил ветру увести мяч дальше.       Драко видел это так же отчетливо, как свежий параграф в учебнике.       Видел, как Гарри мог.       Видел, как снитч мелькнул справа — близко, опасно близко.       Видел, как Поттер замедлился.       Секунда.       Решение.       И — свисток.       Голоса зрителей взорвались. Не радостью.       Драко стоял, скрестив руки, и чувствовал, как в груди поднимается странное, неприятное ощущение. Это не была эйфория победителя. И не злорадство.       Это было понимание.       Он видел этот момент.       Гарри мог.       И Гарри не стал.       Когда игроки начали спускаться с метёл, Поттер выглядел не сломленным — спокойным. Слишком спокойным для человека, который только что подвёл свою команду.       Толпа на трибунах постепенно рассеивается. Шум стихает. На поле остаются только фигуры игроков, сбившихся в кучку. Гарри снимает перчатки, медленно, будто даёт кому-то время уйти. Драко не уходит. Он спускается к полю неторопливо, шаги звучат слишком громко на деревянных ступенях. — Поздравляю, — произносит он, когда оказывается достаточно близко. Голос ровный. — Редкое зрелище.       Гарри смотрит на него и улыбается — не победно, не виновато. — Ты досмотрел до конца. — Я хотел убедиться.       Пауза.       Ветер шевелит края мантий. Где-то на дальнем краю поля кто-то всё ещё спорит о том, что все было подстроено подлыми слизеринцами.. — Ты мог поймать его, — тихо говорит Драко.       Это не вопрос.       Гарри на секунду отводит взгляд к небу, где уже ничего не блестит. — Мог.       Честно. Без оправданий.       В груди Драко что-то неприятно сжимается.       Пауза. — И? — И у меня выходной завтра.       Внутри Драко что-то резко сжалось. — Ты идиот, — тихо сказал он. Без злости. — Возможно, — согласился Гарри. — Но ты обещал.       Драко отвёл взгляд. Ему не нравилось, как это звучит. Не нравилось, что кто-то может проиграть — намеренно — ради… него. — Твоя команда будет в восторге, — сухо заметил он. — Это глупо. Они рассчитывали на тебя. — Мы и так в финале, — спокойно парирует Гарри. —       Один матч ничего не изменит.       Он делает шаг ближе. — Завтра. На старом поле за озером.       Слово повисает между ними, как напоминание.       Драко сглатывает. Формально он выиграл. Но ощущение — странное.       Не триумф и не удовлетворение. — В семь утра, — сухо отвечает он. — Я не собираюсь потратить на эту ерунду целый день. Гарри улыбается шире. — В семь.       Драко разворачивается первым, чтобы скрыть то, что в глазах слишком много лишнего. Он не знает, что злит его больше — то, что Поттер проиграл нарочно… или то, что он сделал это без колебаний.

***

      Воскресенье. Семь утра. Поле за озером ещё спит. Трава влажная, воздух прозрачный, как стекло. Замок кажется вырезанным из серого света — без голосов, без трибун, без чужих взглядов.       Драко приходит ровно в семь.       Не раньше и не позже — он ненавидит выглядеть так, будто ему не терпится.       Метла в руке — новая, лёгкая. Слишком хорошая, по словам Поттера, чтобы простаивать у стены. Он проверяет крепление ладонью, больше чтобы занять пальцы, чем из необходимости.       Шаги по траве он слышит прежде, чем видит подошедшего. — Я думал, ты не придешь, — говорит Гарри.       Он уже здесь. Без формы, без шарфа, без цвета факультета. Просто тёмная кофта, растрёпанные волосы и взгляд, в котором нет вчерашнего напряжения. — Я же обещал, — сухо отвечает Драко.       Это правда. Даже если обещание было вырвано почти случайно.       Пауза повисает между ними — не неловкая. Осторожная. — Семь утра — жестоко, — замечает Гарри, глядя на горизонт. — Обычно я в это время сплю. — Если ты мучаешься, значит ты это заслужил, — Драко цитирует кого-то из взрослых.       Лёгкая тень улыбки скользит по лицу Поттера.       Ветер поднимается с озера, холодный, бодрящий. Драко ощущает, как вместе с ним уходит часть внутренней скованности. Здесь нет команды. Нет чужих глаз. Нет слова “поражение”.       Только небо. — Договор простой, — говорит Гарри. — Никаких лекций. Никакого “я же говорил”. Просто летаем. — Ты удивишься, но я справлюсь и без инструкций, — отрезает Драко. — Я знаю.       Не насмешка. Уверенность.       Это снова выбивает почву из-под ног.       Драко не отвечает. Он садится на метлу одним плавным движением — привычным, выверенным. Отталкивается, и земля уходит вниз.       Первый вдох на высоте — самый честный. Воздух холодный, резкий. Никаких отражений кафеля. Никакой болтовни про отцов и команды.       Гарри взлетает следом. Без рывка. Почти лениво.       Они поднимаются выше — над деревьями, над башнями. Солнце медленно вылезает из-за горизонта, окрашивая всё в золотой.       Драко чувствует это раньше, чем осознаёт: свободу.       Не ту, что демонстрируют.       Не ту, что обещают.       А настоящую — короткую, как вдох. — Ты всё ещё считаешь, что это тебе не интересно? — голос Гарри доносится сбоку, сквозь ветер.       Драко делает резкий вираж — намеренно резкий, проверяя реакцию.       Гарри не отстаёт.       Улыбка появляется сама собой — и на этот раз он не пытается её скрыть. — Это ничего не доказывает, — бросает он через плечо. — Ошибаешься!       Они ускоряются.       Ветер рвёт волосы, холод кусает лицо, но внутри становится неожиданно тепло.       Гарри первым идёт на снижение — резким нырком, почти к самой воде. Драко не думает. Просто следует. Холод от озера бьёт в лицо, брызги цепляют край мантии. Они выравниваются в последний момент — слишком близко к поверхности, слишком рискованно для семи утра и пустого поля, без надзора старших. — Ты всегда так летаешь? — Драко сдерживает дыхание, но голос звучит ровно. — Только когда никто не орёт с трибун, — отвечает Гарри.       Он снова набирает высоту. Быстро. Почти вызывающе.       Драко чувствует азарт — не показной, не ради доказательства. Чистое движение. Он уходит в сторону, делает широкий дуговой разворот и выходит Гарри наперерез.       Их метлы сближаются почти вплотную.       На долю секунды — глаза в глаза. — Гонка до северной башни, — бросает Драко. — Без форы? — тут же отвечает Гарри. — Боишься? — Ха! Я не о себе спрашивал!       И всё. Больше слов не нужно.       Они стартуют одновременно.       Воздух режет лёгкие. Мир сужается до прямой линии впереди. Башня растёт на горизонте, солнце слепит глаза.       Гарри вырывается на полкорпуса вперёд. Драко стискивает древко, меняет угол — резче, опаснее. Метла слушается. Она создана для скорости. Для победы.       Но рядом — Поттер. И он не уступает.       На последних ярдах они почти равны.       Драко рвётся вперёд — и выигрывает на мгновение.       Всего на мгновение.       Он касается каменной стены ладонью первым.       Резко тормозит, сердце колотится где-то в горле.       Гарри зависает рядом, переводя дыхание. — Ладно, — выдыхает он. — Это было красиво.       Не оправдание. Признание. Драко пытается ответить колкостью — привычно, автоматически. Но слова не находятся, потому что он не чувствует триумфа.       Он чувствует… живость. — Ты специально проиграл вчера, — снова произносит он, но уже без обвинения. Просто факт.       Гарри смотрит вперёд, за горизонт. — Я проиграл матч, — спокойно говорит он. — Не всё остальное.       Тишина повисает между ними — но теперь она плотная, тёплая. — Они злятся? — спрашивает Драко. — Да. — Жалеешь?       Пауза. Короткая. — Нет.       Это звучит так честно, что хочется поверить.       Драко отворачивается, глядя вниз, на крошечные фигуры деревьев. — Ты не обязан был. — Знаю.       Ветер усиливается. Утро окончательно вступает в свои права. Замок начинает оживать в окнах. — Если они узнают, — медленно говорит Драко, — что ты с утра летаешь со мной… — Пусть узнают.       Слишком просто.       Драко качает головой, но внутри нет привычного холода. Есть странное ощущение, будто границы, которые казались непроходимыми, вдруг стали тоньше. — Ты всё ещё можешь сказать, что это была разовая акция. — добавляет Гарри тихо, насколько позволяет шум ветра.       Драко смотрит на него. Солнце делает его глаза светлее. — Я не размениваюсь по мелочам, — отвечает он.       И в этих словах больше, чем просто о полётах. Гарри улыбается — не широко. Почти осторожно. — Тогда в следующее воскресенье?       Драко выдерживает паузу. — Посмотрим, Поттер.       Но он уже знает ответ.       И Гарри, кажется, тоже.