At dawn

Ровный бег моей судьбы

Ночь, печаль и блеск души

Лунный свет и майский дождь

В небесах

Андрей смотрел на веточку гвоздики, лепестки которой измокли от снежинок, и глупо улыбался. Неужели теперь все снова будет хорошо? Светлана Михайловна все еще находилась в лечебнице, и, очевидно, пробудет там еще долго. Но ведь было и хорошее-Юлька теперь под опекой человека, которому Андрей доверял. Сестренку он любил больше всех на свете, всегда переживал, даже когда боролся за нее с опекой, что он для нее-никудышный старший брат, что ее не убережёт. Теперь же у Васильева от сердца отлегло.  Он успел отойти от прилавка с цветами всего на пару метров. И настолько задумался о том, как здорово они все вместе скоро навернут «Праги», что, когда того ухватили за рукав и резко дернули в сторону, вскрикнул, как девчонка. Андрей моментально вспылил-ну что всем надо от него в такой чудесный вечер! — Слышь, ты чё, опух? Ты… Еще сильнее возмутиться заставило Андрея даже не то, что ему заткнули руками рот, а сам факт того, кто это сделал. Как же, ебать, мир тесен. — Мафат! Мафат, убефи, бфин! Суворов нервно оборачивался и выглядывал из-за кирпичной стены, за которую затащил старого знакомого. Отчего-то он весь был напряжен-точно приготовился к драке. Только вот нахуя им сейчас драться, собственно говоря? — Ёб твою мать, Андрюха! Фу-у, слюнявить то зачем, дебил? — Он обтёр ладонь о штанину, брезгливо морщась. — Иди ты, сам дебил! Слушай, мы с тобой уже, кажется, порешали… — Да погоди! Тише будь. Необъяснимое шестое чувство заставило Андрея на минуту усмирить свою бесконечную неприязнь по отношению к Суворову и выяснить, что ему, неугомонному, надо. А может, просто настроения на разборки сегодня не было. — Всё, дал по съёбам вроде. — Марат слегка расслабился, но всё еще говорил очень тихо, видимо, чего-то опасаясь. Или кого-то. Андрей тоже перешел на шепот, хотя ему, конечно, всё это казалось бредом и внутри медленно, но верно закипало раздражение:  — Ты мне что нибудь объяснишь наконец? Я тороплюсь. Марат, растиравший замерзшие пальцы в попытке согреть, поднял усталые глаза. Андрею показалось, что раньше под ними не было таких темных синяков. Он спешно запихнул руки в карманы куртки, выдохнул обессилено и проговорил: — Андрюш, скажи мне на милость, ты сесть хочешь? Иришку свою кинуть, жопу на бетоне морозить ночами, а? Хочешь? Пока Васильев в недоумении молчал, Марат успел достать пачку синего «Уинстона» и смачно затянуться. Потом он продолжил говорить, уже не скрывая того, что все это ему осточертело: — Вот и я думаю, что не хочешь. Аккуратней надо быть. Видак то нам не с неба упал тогда, если забыл. Когда до Андрея, наконец, дошел смысл сказанного, он вдруг спохватился-силуэт Марата уже медленно удалялся в противоположную сторону. Спас же. От тюряги спас. Зачем? Как он оказался здесь? Почему? — Марат! Они не друзья, не родные друг другу, даже не близко. — Стой, Марат! Снежный наст захрустел под подошвами. — Да остановись же! Белая гвоздика упала в сугроб, уже через пару мгновений припорошенная хлопьями. Шапку его продал.  Он за нею вернется. Суворов еле видимо вздрогнул, но заставил себя обернуться, потому что чужая ладонь уже легла на плечо, и деваться было некуда. Андрей, отдышавшись, выудил из кармана новенькую пачку «Прима». — Марат, у тебя же это…последняя была. Мои будешь?

Долгий век моей звезды

Сонный блеск земной росы

Громкий смех и райский мёд

В небесах