На острие клыка

В комнате было темно, только полоска света из приоткрытой двери ванной резала пол пополам. Стайлз стоял, прижавшись лопатками к прохладной стене спальни Питера, и пытался вспомнить, как, черт возьми, он снова здесь оказался. Питер нависал над ним, прожигая взглядом голубых глаз, которые в полумраке казались почти волчьими — светящимися, хищными. — Ты сам пришел, — прошептал Питер, касаясь губами мочки его уха. Голос, низкий и вязкий, как патока, разливался теплом где-то внизу живота. — Ты всегда приходишь. — Заткнись, — выдохнул Стайлз, но руки его уже сами легли на талию Питера, зарываясь пальцами в мягкую ткань дорогой рубашки. — Это ничего не значит. — Конечно, нет, — усмехнулся Питер и впился поцелуем в его шею. Это не было нежностью. Это было голодом. Питер кусал — сначала едва ощутимо, дразняще, проводя острыми клыками по нежной коже, чувствуя, как под ней пульсирует кровь. Стайлз дернулся, попытался оттолкнуть, но Питер только сильнее прижал его к стене, вжимая бедро между ног Стайлза. — Тише, — выдохнул Питер ему в губы, прежде чем снова впиться в шею, на этот раз сильнее. Засос. Яркий, влажный, болезненно-сладкий. Питер умел делать это так, что мысли Стайлза путались. Он втягивал кожу, посасывал, помечая, а затем снова проводил по чувствительному месту языком, чтобы снять жжение. Стайлз выгнулся, запрокидывая голову, ударяясь затылком о стену, но не в силах остановить эту пытку. — Питер... — выдох он превратил в имя, полное отчаяния. — М? — Питер оторвался ровно на секунду, чтобы полюбоваться делом рук своих: на смуглой коже проступал багровый след. — Красиво. Но этого мало. Его рот сместился ниже, туда, где шея переходила в плечо. Ключица. Ямочка под кадыком. С каждым новым укусом дыхание Стайлза сбивалось все сильнее. Питер оставлял цепочку отметин, и каждая из них горела огнем, вплавляясь в память. — Ты пахнешь... — пробормотал Питер, прижимаясь носом к тому месту, где бешено колотился пульс. — Страхом. Желанием. Адреналином. Лучший наркотик, Стилински. Стайлз хотел съязвить, сказать, что Питер и так сидит на всем подряд, но слова застряли в горле, когда Питер вдруг замер. Его губы снова раздвинулись, но теперь он не кусал. Он просто прижался ртом к коже... и Стайлз почувствовал, как кончик клыка давит сильнее. Медленно. На пробу. Почти не нарушая целостности кожи, но с четким намерением. В комнате повисла тишина, нарушаемая только их сбивчивым дыханием. — А что если? — голос Питера был тихим, задумчивым, и от этого еще более пугающим. — Если я сделаю это? Стайлз напрягся всем телом. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, у самых зубов Питера. — Ты не посмеешь, — выдохнул он. — Я не давал согласия. — Согласие, — Питер хмыкнул, вибрацией отдаваясь в искусанную кожу. — Ты пришел ко мне ночью. Ты позволяешь мне делать с собой это. — Он провел рукой по груди Стайлза, сминая футболку, сжимая сосок до легкой боли. — Твое тело говорит «да» гораздо громче, чем твой рот. Давление клыка усилилось. Стайлз зашипел от резкой боли, попытался вывернуться, но хватка Питера на бедре стала стальной. — Представь, — прошептал Питер, и в его голосе зазвучали низкие, звериные нотки. — Ты станешь частью стаи. Частью меня. Этот гремящий пулемет в твоей груди больше никогда не будет тебя мучить. Ты будешь сильным. Будешь слышать, как я дышу, за милю. Будешь моим. — Твоей игрушкой, — прохрипел Стайлз. — Марионеткой. — Моим единственным исключением, — поправил Питер и слегка сжал челюсти. Кожа лопнула. Теплая капля скатилась по плечу. Это было не полноценное обращение, нет. Питер знал, что одного укуса мало, нужен полный цикл, потеря крови, его яд в венах. Но сейчас, в эту секунду, это была угроза. Исключительно реальная. Он пил его кровь — глоток, два, позволяя слюне, полной оборотнического токсина, просочиться в ранку. В голове у Стайлза помутилось. Края зрения поплыли, комната качнулась. Ему показалось, или он действительно почувствовал Питера? Не как человека напротив, а как тяжелое, горячее марево, которое окутывало его, проникало под кожу. Жар ударил в пах с утроенной силой. Питер оторвался от его плеча. Губы его были влажными и красными в темноте. Он посмотрел на Стайлза, который уже не пытался бежать, а лишь тяжело дышал, расширенными зрачками глядя на него. — Видишь? — прошептал Питер, слизывая каплю крови с собственной губы. — Уже лучше. Он резко подхватил Стайлза на руки (тот даже не пикнул, только судорожно вцепился в его плечи) и бросил на широкую кровать. Пружины жалобно скрипнули. Питер навис сверху, одним движением задрав футболку Стайлзу через голову. — А теперь, — прорычал он, наклоняясь, чтобы лизнуть соленую кожу на животе, ведя дорожку вниз, — я покажу тебе, каково это — быть желанным для хищника. Стайлз застонал в голос. Страх все еще был здесь, ледяной ниточкой вдоль позвоночника, но желание, разогретое укусами, кровопотерей и чистой, животной энергетикой Питера, захлестывало его с головой. Питер расстегнул его джинсы, стянул их вместе с боксерами, не церемонясь. Стайлз дернулся, прикрываясь, но Питер перехватил его руки, завел их за голову и прижал запястьем к запястью одной рукой. — Не прячься. Я хочу тебя видеть. Хочу видеть, как ты кончишь от того, что я делаю. Он не дал ему времени опомниться. Питер был везде: его рот, горячий и влажный, сомкнулся вокруг возбужденной плоти Стайлза. Стайлз выгнулся дугой, забыв, как дышать. Питер работал языком, глубоко заглатывая, дразня, доводя до исступления, а его свободная рука тем временем грубо сжимала ягодицы Стайлза, пальцы скользили ниже, к самому сокровенному, поглаживали, надавливали, готовя. — Питер, я... — Стайлз кусал губы, пытаясь сдержать крик. — Близко... Питер тут же остановился, поднял голову, глядя на него из-под ресниц с хищной усмешкой. — Нет уж, милый. Я хочу кончить в тебя. Он развернул Стайлза, заставляя встать на четвереньки. Тот уткнулся лицом в подушки, сжимая их до побелевших костяшек. Питер провел ладонью по его спине, надавил на поясницу, прогибая сильнее. — Идеально, — выдохнул он. Стайлз почувствовал, как головка члена Питера скользнула по промежности, дразня сжатый вход. Он всхлипнул от нетерпения и страха. — Тише, — прошептал Питер, наклоняясь, чтобы поцеловать место укуса на плече, которое уже начало зудеть, заживая с нечеловеческой скоростью. — Расслабься. Возьми меня. Он вошел медленно. Толчок, еще один, раздвигая тугое тепло. Стайлз закричал — не от боли, а от переизбытка ощущений. Питер наполнял его целиком, заполняя ту пустоту, о которой Стайлз боялся даже думать. — Черт... — Питер замер на мгновение, давая им обоим привыкнуть, уткнувшись лбом в лопатку Стайлза. — Какой же ты тесный. И горячий. А потом он начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, чувственно. Каждый толчок отдавался в теле Стайлза волной наслаждения, выбивая из легких жалкие, скулые стоны. Питер накрыл его рукой, переплетая пальцы, и второй рукой придерживал за бедро, задавая ритм. — Быстрее, — выдохнул Стайлз сам не зная, просит он или приказывает. Питер усмехнулся и ускорился. Толчки стали жестче, размашистее. Кровать ходила ходуном, ударяясь о стену. Звуки их тел, влажные хлопки, тяжелое дыхание и скулеж Стайлза наполнили спальню. Питер отпустил его руку и потянулся к члену Стайлза, сжимая его в кулаке в такт движениям. — Давай, — прорычал он прямо в ухо. — Кончи для меня. Покажи, кому ты принадлежишь. Этого хватило. Стайлз кончил с криком, сжимаясь вокруг Питера, который со стоном повалился на него сверху, делая еще пару глубоких толчков и изливаясь глубоко внутрь. Несколько минут они лежали неподвижно, тяжело дыша. Питер первым пришел в себя. Он перекатился на бок, притянул обмякшего Стайлза к себе, утыкаясь носом в его макушку. Стайлз молчал. Он чувствовал, как саднит искусанная шея, как ноет плечо, и как странное тепло разливается по венам от того самого укуса. Обращение? Или просто игра гормонов? — Ты в порядке? — вдруг тихо спросил Питер, без обычной насмешки. Стайлз хмыкнул в его грудь. — Какое тебе дело? Питер помолчал, поглаживая большим пальцем его поясницу. — Самое прямое, — ответил он так, что Стайлз не нашелся, что сказать. Он прикрыл глаза, проваливаясь в сон. В голове билась только одна мысль: это уже не просто секс. Это точка невозврата. И самое страшное, что ему, кажется, было все равно.