Два года.

Я дважды пробуждался этой ночью

и брел к окну, и фонари в окне, Веревка шарфом на шее завяжется,

Больно придавит дыханья пути.

Биение сердца дико ускорится.

Так мерзко и трудно... невозможно уйти

«Иосиф Бродский»

***

В тот вечер Айвен был слишком спокоен. Он сидел у камина, и свет играл на его лице так уютно, что у Лоргона заныло под ложечкой — сладко и тоскливо. Лоргон сбежал под предлогом усталости. Он думал, что перетерпит. Он дважды пробуждался той ночью. Первый раз — от собственного крика, полный решимости идти и сказать всё что думает о нём. Но в коридоре было пусто, только фонари чадили за окном. Второй раз — от удушья. Ему показалось, что на шее затягивается удавка, хотя это был лишь край одеяла. Он рванул ворот ночной рубашки, жадно хватая ртом воздух, и поплелся к окну, надеясь, что холод стекла и вид на пустую улицу приведут его в чувство. Он стоял там, прижимаясь лбом к ледяной поверхности, и слышал, как бешено колотится сердце, готовое разорвать грудную клетку. Это было мерзко. Это было трудно. А потом всё исчезло. Или он провалился еще глубже в забытье — Лоргон уже не различал этих граней. — Хватит, Лоргон, ты уже третьи сутки здесь сидишь. Голос пробился сквозь толщу воды, которой, казалось, были залиты уши. Родной. До спазма в горле родной. Лоргон вздрогнул всем телом и обнаружил себя сидящим на поляне. Он сидел здесь всегда. Он сидел здесь вечность. Трава под ним уже пожухла и вросла в одежду. — А-Айвушка, — выдохнул он, и это дурацкое, детское, никогда не позволяемое прежде имя вырвалось само, сорвалось с губ раньше, чем мозг успел прикусить язык. — Неужели беспокоишься? Он хотел усмехнуться, хотел превратить всё в шутку, но голос предательски дрогнул. Горло сдавило удушьем из ночного кошмара. Отшутиться не получится. Слишком поздно. Айвен стоял напротив, и в его глазах Лоргон мог прочесть всё, что так тщательно скрывал сам. Всё, что рвалось наружу этими бессонными ночами. — Лоргон, — тихо говорит Айвен. — Что с тобой? Имя, произнесенное его голосом, отзывается под ребрами острой вспышкой, где уже несколько дней кровоточит каждая ранка. Лоргон чувствует, как дергается уголок рта, как предательски теплеет в глазах, как подбородок начинает мелко подрагивать в попытке удержать ровное выражение лица. Только не сейчас. Только не при нем. Он делает то, что умеет лучше всего, — прячется. Опускает голову ниже, позволяя волосам закрыть лицо, и с силой сжимает в кулаке пожухлую траву. Костяшки белеют. Вдох. Выдох. Еще один. Медленно, словно учишься дышать заново после удара под дых. — Ничего, — голос звучит глухо, но ровно. Почти. — Переработал. Бывает. Он заставляет себя поднять голову и посмотреть на Айвена. В глаза — нельзя, там сразу все прочтут. Поэтому взгляд скользит куда-то в сторону, в точку над левым плечом, и задерживается там с пугающей неподвижностью. Айвен не уходит. Стоит, и от его близости хочется выть или смеяться — Лоргон уже не различает этих позывов. — Третьи сутки, — напоминает Айвен тихо. В голосе что-то новое, какая-то непривычная мягкость, от которой внутри все переворачивается. — Я считал. Ты считал. Ты заметил. Ты пришел. Это знание бьет наотмашь, вышибает воздух из легких. Лоргон чувствует, как внутри что-то снова начинает подниматься, горячее и липкое, готовое выплеснуться наружу словами, которых нельзя говорить. Он встает. Резко, почти грубо, чтобы оборвать этот проклятый контакт. Ноги слушаются плохо, но он старается держать равновесие, даже на краю пропасти. — Я в порядке, — теперь тверже. Почти убедительно. — Спасибо, что проведал. Он делает шаг в сторону, прочь с поляны, прочь от света, падающего на лицо Айвена. В тени легче дышать. В тени можно позволить себе закрыть глаза на секунду и не бояться, что кто-то увидит в них то, чему нет названия. — Лоргон. Оклик останавливает, пригвождает к месту. Спина деревенеет в ожидании удара. — Если что-то случилось... — Айвен мнется, подбирая слова. — Ты же знаешь, я рядом. Знаю. Именно поэтому и ухожу. Лоргон оборачивается. В полумраке его лица почти не видно, только скулы заострились да глаза горят лихорадочным блеском, который вряд-ли можно списать на недосып. — Знаю, — коротко. И добавляет через силу, выдавливая из себя улыбку, которая, кажется, выходит почти живой: — Иди уже. Простынешь. Айвен смотрит еще мгновение — тяжело, испытующе, словно хочет разглядеть правду сквозь кожу и мышцы. Лоргон замирает под этим взглядом, не дыша, считая удары сердца, слишком громкие в ночной тишине. Потом Айвен кивает. Разворачивается. Уходит. Шаги затихают. Лоргон стоит неподвижно, пока не стихают шаги. А потом медленно, очень медленно оседает обратно на траву, прижимает ладонь ко рту и позволяет себе дышать — рвано, хрипло, как выброшенная на берег рыба. Он выдержал. Но там, внутри, где Айвен даже не догадывается посмотреть, что-то продолжает умирать — медленно, мучительно, час за часом, ночь за ночью.

***

Целую неделю Айвен не отставал. Сначала это была просто забота — от которой Лоргон готов был лезть на стены: Еда, принесенная в комнату, хотя Лоргон не просил. Взгляды, задержавшиеся на секунду дольше положенного. Случайные прикосновения, от которых хотелось выть. Потом начались расспросы. — Ты точно в порядке? — Ты похудел. — Ты когда в последний раз спал? Лоргон отшучивался. Отводил глаза. Уходил от ответов. Он стал мастером уклонения, маэстром, как его называл Айвен. Но Айвен не был дураком. А на восьмой день что-то случилось.

***

Лоргон стоял у окна в своей комнате. Ночь давно перевалила за полночь, свечи оплыли, и он даже не заметил, когда погас последний огонек. Он просто смотрел на фонари внизу и вспоминал ту ночь, когда впервые осознал: это не пройдет. Это навсегда. Шаги за спиной он услышал слишком поздно. — Я стучал, — голос Айвена звучал ровно, но в нем чувствовалось что-то новое. Сталь. — Три раза. Лоргон не обернулся. Замер, вцепившись в подоконник так, что кончики пальцев побелели. — Не слышал. — Врешь. Одно короткое слово, как удар хлыста. — Айвен, иди спать. Поздно уже. — Не уйду. Лоргон закрыл глаза. В груди разрасталось знакомое удушье, но сейчас к нему примешивалось что-то еще. Страх. Предчувствие конца. — Что ты хочешь услышать? — спросил он в окно, не оборачиваясь. — Что я плохо сплю? Что устал? Ты это и так видишь. — Я хочу знать, почему. Потому что ты — воздух, которым я дышу, и он отравлен. Потому что я просыпаюсь ночами с твоим именем на губах. Потому что люблю тебя так, что это убивает меня медленно и мучительно, а ты даже не замечаешь. — Работа, — сказал Лоргон вслух. — Много дел. Тишина. Такая густая, что можно резать ножом. А потом шаги. Тяжелые, решительные. Айвен подошел вплотную — Лоргон чувствовал его тепло спиной, чувствовал запах дождя и трав, чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Повернись. Приказ. — Айвен... — Повернись, Лоргон. Рука легла на плечо, разворачивая силой. Лоргон мог бы вырваться — он был сильнее, всегда был сильнее. Но сил не осталось. Совсем. Восемь дней бессонницы, восемь дней лжи высосали все до капли. Он повернулся. И замер, пойманный в ловушку взгляда красный очей. Тот смотрел в упор, и в полумраке комнаты его глаза казались тёмными, бездонными, читающими каждую мысль. — Я устал, — выдохнул Лоргон, пытаясь отвернуться. — Отпусти. — Нет. Пальцы на плече сжались крепче. Не больно, но ощутимо. — Ты умираешь, — сказал Айвен тихо, почти беззвучно. — Я вижу. Ты таешь на глазах. И ты врешь мне каждый день, глядя в глаза. Я хочу знать, что происходит. Сейчас. — Ничего. — Лоргон. Айвен шагнул еще ближе. Между ними оставались считанные вершки — опасное расстояние, на котором Лоргон мог слышать дыхание Айвена, мог видеть, как нервно дергается жилка у него на виске. — Я не уйду, — голос Айвена сел, стал хриплым, почти чужим. — Я буду стоять здесь всю ночь. И завтра. И послезавтра. Я буду ловить тебя, входить без стука, следить за каждым твоим шагом. Ты знаешь как я ненавижу ложь, и больше ты от меня не спрячешься. Это была не угроза. Это было обещание. И Лоргон понял: все. Конец игры. Он зажмурился, чувствуя, как под веками защипало. В груди разрасталось что-то огромное, болезненное, готовое разорвать ребра и выплеснуться наружу. — Не смей, — прошептал он, и впервые голос не слушался совсем — дрожал, ломался, срывался в хрип. — Не заставляй меня, Айвен. — Я не заставляю. — Айвен поднял свободную руку и коснулся его лица — осторожно, кончиками пальцев, словно боялся разбить. — Я прошу. Лоргон. Что бы там ни было — я справлюсь. Мы справлимся. Только скажи. Тепло пальцев на щеке. Родной голос, в котором нет ничего, кроме тревоги и нежности. Восемь дней пытки. Год молчания. Два года любви, которая жгла изнутри. В горле встал ком, такой огромный, что дышать стало невозможно. Лоргон открыл глаза — и понял, что уже не контролирует ничего. По щеке скатилось что-то горячее, оставляя мокрый след на пальцах Айвена. — Ты, — выдохнул он. Одно слово, сорвавшееся вместе с последней защитой. — Ты, идиот. Всегда ты. Айвен замер. В глазах его мелькнуло что-то — непонимание, догадка, шок. — Что — я? — Люблю, — Лоргон почти выплюнул это слово, горькое, как яд, и сладкое, как последний глоток воздуха перед смертью. — Люблю тебя так, что дышать не могу. Так, что ночами к окну хожу — думаю, может, прыгнуть, чтобы не чувствовать больше. Так, что ты снишься мне каждую ночь, а просыпаться — пытка, потому что ты не рядом. Два года, Айвен. Два года я сгораю заживо, а ты смотришь и спрашиваешь, что случилось. Он говорил и говорил, слова лились потоком, который невозможно остановить. Он говорил о ночах у окна, о сердце, готовом разорваться. О том, как смотрел на Айвена у камина в тот вечер и хотел умереть от нежности. О том, как сбегал, прятался, врал, как любил. Айвен молчал. Стоял неподвижно, только пальцы на щеке чуть подрагивали. И когда Лоргон, обессиленный, замолчал, прижимаясь лбом к его плечу, потому что ноги больше не держали, — Айвен наконец заговорил. Голос охрипший, сломленный, незнакомый. — Два года, — повторил он тихо. — И ты думал, я не замечу? Думал, я слепой? Лоргон дернулся, пытаясь отстраниться, но руки Айвена вдруг обхватили его, прижали крепко, до хруста, до боли. — Я ждал, — выдохнул Айвен куда-то в макушку, в волосы, горячо и отчаянно. — Я думал, ты сам скажешь. Когда будешь готов. Я видел, как ты смотришь. Видел, как уходишь. Думал, если надавлю — сломаешься, убежишь совсем. А ты... два года, Лоргон. Мы два года друг друга мучаем. Лоргон замер, не веря. — Что? Айвен отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. В его собственных — влажный блеск, которого Лоргон никогда раньше не видел. — Я тоже, — сказал он просто. — Каждую ночь. Каждую минуту рядом с тобой. Думал, сойду с ума. А ты молчал. И поцеловал — жадно, неловко, в первый раз в жизни, пропуская все мыслимые и немыслимые границы. Где-то за окном догорали фонари. Где-то в груди у Лоргона переставало разрываться сердце — впервые за два года.